Лариса отстранилась, внимательно посмотрела на подругу и сразу всё поняла без слов.
— Ох, Ань… Опять свекровь?
Аня только молча кивнула и тяжело опустилась на диван в маленькой, но очень уютной гостиной Ларисы. На журнальном столике стояла недопитая чашка чая, рядом лежала раскрытая детская книжка с яркими картинками и пара погремушек. Из детской доносилось тихое сопение спящего малыша.
— Она сегодня прямо с утра заявилась. Сказала, что я должна выглядеть опрятно перед мужем. В пижаме, видите ли, неприлично. А потом потребовала ключи от квартиры. Представляешь?
Лариса присела рядом, положила руку на колено подруги.
— Ключи от твоей же квартиры?
— Ага. Моей. Бабушкиной. Той, где мы сейчас живём. Она, видимо, всерьёз считает, что раз Витя там прописался и платит за коммуналку, то это уже «их» квартира. А я — так, временный жилец с функцией инкубатора.
Лариса тихо выдохнула.
— И что ты сделала?
— Сказала, чтобы отдала ключи обратно. Она, конечно, начала театр одного актёра: «Как ты можешь так говорить со старшим человеком», «я же для вашего блага», «Витенька переживает»… В итоге я просто вышла из дома. Без ключей, без куртки даже. Хорошо, что у тебя недалеко.
Лариса помолчала, потом встала и пошла на кухню. Вернулась с двумя бокалами и бутылкой белого вина, которое обычно держала «на случай нервного срыва».
— Держи. Сегодня можно.
Аня взяла бокал, сделала глоток и вдруг тихо засмеялась — нервно, почти беззвучно.
— Знаешь, самое смешное… Я ведь даже не против детей. Совсем. Просто… я хочу, чтобы это было моё решение. Наше. А не потому, что «часики тикают», не потому, что мама сказала «пора», и не потому, что купили пеленальный столик за сорок тысяч и теперь надо его оправдать.
Лариса кивнула.
— А Витя что?
— Витя… — Аня пожала плечами. — Витя молчит, когда мама рядом. А когда мы остаёмся вдвоём — начинает обижаться. Типа «ты меня не слышишь», «ты не хочешь семью», «мама просто переживает за нас». И каждый раз я чувствую себя какой-то не такой. Будто я должна извиняться за то, что пока не готова рожать.
Она откинулась на спинку дивана, уставилась в потолок.
— Лар, я ведь его люблю. Правда. Но сейчас мне кажется, что я живу не с мужем, а с коалицией «Виктор + Виктория Владимировна». И я в этой коалиции — оппозиция.
Лариса допила вино одним глотком и поставила бокал на стол.
— Тогда вопрос один, Ань. Ты готова дальше жить втроём? Потому что если ничего не поменяется — вас будет трое. Всегда. Даже когда мама физически не в квартире — она всё равно будет там. В каждом разговоре, в каждом решении, в каждом комоде.
Аня молчала долго. Потом медленно кивнула.
— Я не хочу разводиться. Но я и не хочу так жить.
— Тогда тебе придётся провести очень неприятный разговор. Самый неприятный за всю вашу совместную жизнь. И, скорее всего, не один.
Аня посмотрела на подругу. В глазах было что-то новое — не злость, не обида, а холодная, почти деловая решимость.
— Знаешь… наверное, да. Пора.
Она допила вино, поставила бокал и вдруг улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему.
— Только сначала я заберу ключи. И поменяю замки. Если уж играть по-взрослому — то по-взрослому.
Лариса подняла бровь.
— Сегодня же?
— Завтра утром. А сегодня… можно я у тебя переночую? Не хочу возвращаться туда, пока не соберусь с мыслями.
— Конечно. Диван в твоём распоряжении. И подушка с лавандой — она от бессонницы хорошо помогает.
Аня встала, обняла подругу крепко-крепко.
— Спасибо, Лар. Ты даже не представляешь, как мне сейчас было нужно просто… чтобы меня услышали.
— Представляю, — тихо ответила Лариса. — Потому что я тоже когда-то стояла на этом же самом месте. Только у меня не было подруги с диваном и лавандовой подушкой. А у тебя есть.
Они ещё немного постояли так, обнявшись посреди комнаты, где пахло детским кремом, ванильным печеньем и чем-то очень тёплым, домашним.
А потом Аня сказала — почти шёпотом, но твёрдо:
— Я не отдам свою жизнь в чужое управление. Даже если это свекровь. Даже если это муж.
И в этот момент где-то глубоко внутри неё что-то наконец-то щёлкнуло и встало на своё место.
Завтра будет сложно.
Очень сложно.
Но впервые за много месяцев Ане было не страшно.
Утро пришло слишком быстро.
Аня проснулась на диване Ларисы около семи, с тяжёлой головой и ощущением, будто за ночь кто-то переставил все внутренние мебель в ней самой. Лавандовая подушка действительно помогла — она спала крепко, без снов, но проснулась с чётким, почти металлическим вкусом решимости во рту.
Она тихо встала, сложила одеяло, умылась холодной водой и написала Ларисе записку на кухонном блокноте:
«Спасибо. Я пошла разбираться. Если что — позвоню. Обнимаю. А.»
Ключи от квартиры лежали в кармане куртки — запасные, те самые, которые она когда-то дала Виктору «на всякий случай». Теперь этот «всякий случай» наступил.
Дорога домой заняла пятнадцать минут пешком. Утро в районе было серым, мокрым, февральским — типичная московская погода, когда даже птицы кажутся злыми. Аня шла быстро, не глядя по сторонам. В голове крутился только один сценарий разговора. Самый честный. Самый жёсткий.
Дверь открыла Виктория Владимировна.
В домашнем халате, с идеально уложенными волосами и выражением лица «я тут главная хозяйка уже с шести утра».
— Анечка? Ой, а мы тебя ждали. Где ты была всю ночь? Витенька места себе не находил…
— Доброе утро, — спокойно сказала Аня, проходя мимо неё в прихожую. — Где Виктор?
— Спит ещё. Устал вчера, бедный. Мы допоздна говорили…
— Понятно.
Аня сняла обувь, прошла на кухню, налила себе воды из фильтра и выпила залпом. Потом повернулась к свекрови, которая уже стояла в дверном проёме, скрестив руки.
— Виктория Владимировна. Я вчера ясно сказала: отдайте ключи от моей квартиры.
— Это теперь и Витина квартира тоже, — немедленно отчеканила женщина. — Мы же семья.
— Мы — семья. А квартира — моя. По документам, по наследству, по праву собственности. Ключи. Сейчас.
Свекровь поджала губы.
— Ты сейчас очень нервная. Может, чаю попьёшь, успокоишься…
— Ключи.
В этот момент в коридоре появился заспанный Виктор в семейных трусах и футболке «Adidas», которую он носил ещё до свадьбы.
— Ань? Ты где была? Я звонил сто раз…
— У Ларисы. Телефон был на беззвучном.
Он подошёл ближе, попытался обнять — Аня отступила на полшага.
— Витя. Я хочу поговорить. Прямо сейчас. Втроём. Потому что дальше так продолжаться не будет.
Виктор растерянно посмотрел на мать, потом снова на жену.
— Ну… давай поговорим. Только без скандалов, ладно?
— Без скандалов, — согласилась Аня. — Только честно.
Они прошли в гостиную. Аня села в кресло, свекровь демонстративно устроилась на диване рядом с сыном, будто занимая оборонительную позицию. Виктор мялся посередине.
Аня глубоко вдохнула.
— Я люблю тебя, Витя. Но я не люблю, когда мной управляют. Когда решают за меня, когда меня ставят перед фактом: комод, дети, ключи, «ты должна». Я не должна. Никому. Ни тебе, ни твоей маме, ни обществу, ни биологическим часам.
Виктор открыл рот, но Аня подняла ладонь.
— Подожди. Я ещё не закончила.
Она повернулась к свекрови.
— Вы мне не свекровь уже давно. Вы — контролёр. И я больше не собираюсь жить под вашим надзором. Поэтому первое: вы сейчас отдаёте мне все комплекты ключей, которые у вас есть. Второе: вы перестаёте приходить без предупреждения. Третье: вы перестаёте обсуждать мою репродуктивную функцию с кем бы то ни было, включая своего сына. Если хотите общаться с нами — только по обоюдному согласию. Иначе я просто закрою дверь. Навсегда.
Виктория Владимировна побагровела.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать?!
— Я смею. Потому что это моя квартира, моя жизнь и моё тело. А вы — гость. Который слишком долго засиделся.
Виктор наконец подал голос, тихо, почти умоляюще:
— Ань… ну зачем так резко? Мама же от сердца…
— От сердца можно пироги печь. А не ключи от чужой квартиры забирать и пеленальные столики без спроса заказывать.
Повисла тишина. Очень тяжёлая.
Потом Аня посмотрела прямо на мужа.
— Витя. Последний вопрос. Ты готов жить со мной — или с нами втроём? Потому что третьего не дано. Или мы вдвоём выстраиваем границы и правила, или… я не знаю, что дальше. Но точно не так, как сейчас.
Виктор долго молчал. Потом опустил голову.
— Я… я не хочу тебя терять.
— Тогда выбирай. Прямо сейчас.
Он медленно повернулся к матери.
— Мам… наверное, тебе лучше уйти. Мы сами разберёмся.
Виктория Владимировна вскочила, как ужаленная.
— Ты что, сын? Из-за неё?! Из-за этой неблагодарной…
— Мам. Пожалуйста.
Она ещё несколько секунд стояла, дыша тяжело, потом резко развернулась и пошла в прихожую. Через минуту хлопнула входная дверь.
Виктор остался сидеть, глядя в пол.
Аня подошла, присела на корточки перед ним, взяла его руки в свои.
— Витя… я не хочу войны. Я хочу, чтобы мы были командой. Настоящей. Где решения принимаем мы вдвоём. Где я могу сказать «ещё не готова» — и это будет нормально. Где никто не будет решать за меня, сколько у меня будет детей и когда.
Он поднял глаза. В них было всё сразу: страх, любовь, растерянность, вина.
— Я… я правда хочу ребёнка. Но… я не хочу тебя заставлять. Просто… я испугался, что время уходит.
— Время уходит всегда, — тихо сказала Аня. — Но если мы будем торопиться из страха — мы всё испортим. Давай лучше будем торопиться любить друг друга. А дети… придут, когда мы оба будем готовы. Обещаю, я скажу, когда буду готова. Но не раньше.
Виктор кивнул. Очень медленно. Потом притянул её к себе и обнял так крепко, будто боялся, что она сейчас исчезнет.
— Прости, — прошептал он ей в волосы. — Я… я правда облажался.
— Знаю, — ответила она, не отпуская его. — Но мы ещё можем всё исправить. Только вместе. Без подкрепления.
Они так и сидели долго — на полу гостиной, обнявшись, пока за окном начинался обычный февральский день.
А потом Аня встала, подошла к входной двери и дважды повернула ключ в замке — просто чтобы услышать этот звук.
Теперь это была действительно их квартира.
Их жизнь.
Их правила.
Прошло две недели.
Жизнь в квартире изменилась не резко, а как будто постепенно, слой за слоем, как снег тает весной — незаметно, но необратимо.
Виктория Владимировна не звонила. Не приходила. Даже сообщения перестала слать — только один раз, короткое: «Когда захочешь поговорить — знай, я всегда на связи». Аня не ответила. Виктор тоже промолчал. Это молчание было первым настоящим пространством, которое они получили за весь год брака.
Поначалу было непривычно тихо. Никто не проверял, вымыта ли плита, никто не спрашивал «а когда уже?». Виктор по вечерам сам мыл посуду, Аня перестала оправдываться, если хотела полежать с книгой вместо готовки ужина. Они начали заново узнавать друг друга — без посторонних голосов в голове.
Однажды вечером, в середине марта, когда за окном уже пахло талой землёй, Виктор принёс домой огромный букет тюльпанов — не тех, что продают в переходах, а настоящих, голландских, разных цветов, почти диких.
— Это что? — удивилась Аня, принимая цветы.
— Просто… потому что захотелось. Без повода.
Она поставила их в вазу — ту самую, бабушкину, с мелкими синими цветочками, — и вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не до конца, но ощутимо.
Они ужинали при свечах (Виктор сам зажёг, хотя обычно стеснялся «этих романтических штучек»). Разговор шёл легко, без напряжения. О работе, о том, что Лариса зовёт их на дачу на майские, о том, какой диван всё-таки купить вместо старого, продавленного.
А потом Виктор сказал, глядя в тарелку:
— Я тут подумал… Может, нам правда съездить куда-нибудь вдвоём? Недели на две. Без мамы, без работы, без всего. Просто мы.
Аня подняла взгляд.
— Куда?
— Не знаю. Куда захочешь. Греция? Италия? Или вообще Камчатка, если вдруг потянет на экстрим.
Она улыбнулась — медленно, но искренне.
— А если я скажу, что хочу в Норвегию? Фьорды, северное сияние, тишина…
— Тогда Норвегия, — просто ответил он. — Я уже смотрел билеты. Есть на конец апреля — начало мая. Пока не дорого.
Аня молчала несколько секунд. Потом протянула руку через стол и взяла его ладонь.
— Хорошо. Поедем.
Виктор сжал её пальцы — осторожно, будто боялся спугнуть.
— Ань… я серьёзно. Я не хочу больше давить. Если через год, через два, через пять — ты скажешь «да», я буду самым счастливым. А если никогда… я всё равно буду с тобой. Потому что ты — это главное. Не ребёнок. Ты.
Она почувствовала, как в горле встал ком. Не от обиды — от чего-то тёплого, давно забытого.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Мне это очень нужно было услышать.
Они досидели до полуночи, разговаривая обо всём и ни о чём. Потом легли спать, обнявшись, как в первые месяцы, когда ещё не было ни комода, ни свекрови, ни страха «а вдруг не успеем».
На следующий день Аня купила новый ежедневник — большой, с плотной бумагой и закладками. Открыла на апреле и крупно написала:
«Норвегия. Мы вдвоём.»
А ниже, мелким почерком, почти для себя:
«И это уже достаточно.»
Вечером того же дня она позвонила Ларисе.
— Мы едем в Норвегию. На две недели.
— Серьёзно?! — взвизгнула подруга. — Анька, я тобой горжусь. А Виктор?
— Виктор… — Аня улыбнулась в трубку. — Виктор наконец-то стал моим мужем. А не маминым сыном.
