Лев вздрогнул и обернулся. Его взгляд встретился с бабушкиным.
В этих глазах, обычно потухших и настороженных, сейчас мелькнуло что-то новое — не страх, не ожидание выговора, а тихое, почти неуловимое **вопросительное** «зачем?». Словно он уже привык, что взрослые смотрят сквозь него, но всё равно каждый раз надеется, что на этот раз увидят.
Вероника Петровна почувствовала, как уголёк под грудиной вспыхнул ярче.
Она медленно подошла к мальчику, наклонилась и взяла его за тонкое запястье. Пальцы Льва были холодными, ладонь влажной от нервов и тряпки.
— Иди сюда, — тихо сказала она. — Пойдём на кухню. Мне нужно с тобой поговорить.
Кристина наконец оторвалась от экрана.
— Ой, Вероника Петровна, вы серьёзно? У нас же бардак, там даже чаю нормально не нальёшь…
— Я не за чаем пришла, — отрезала бабушка, не оборачиваясь.
Она вывела Льва в коридор, потом на кухню. Закрыла дверь. Грохот телевизора стал глуше, но всё равно пробивался сквозь тонкую филёнку.
Мальчик стоял, опустив голову, теребя край футболки.
Вероника Петровна достала из сумки плотный белый конверт с логотипом лаборатории. Положила его на стол.
— Знаешь, что это?
Лев покачал головой.
— Это результаты… очень важных анализов. Я их сдала на всех вас троих. На Марка, на Мирона и на тебя.
Мальчик поднял глаза. В них теперь было не просто удивление — там появилась тень тревожного понимания.
— Зачем? — почти шёпотом спросил он.
Вероника Петровна долго молчала. Потом произнесла медленно, словно каждое слово давалось с трудом:
— Потому что я устала притворяться, что всё в порядке. Потому что я вижу, как в этом доме живут трое детей, а на самом деле замечают только двоих. И потому что… я должна была убедиться.
Она раскрыла конверт и выложила три листа.
— Вот здесь, — она указала на верхний, — написано про близнецов. Вероятность отцовства Артёма — 99,999 %. Они его. Полностью.
Лев смотрел на бумагу, не дыша.
— А вот это, — бабушка подвинула к нему третий лист, самый нижний, — про тебя.
Мальчик не шевелился.
— Читай, — мягко сказала Вероника Петровна. — Вслух.
Лев взял лист дрожащими пальцами. Голос у него был совсем детский, ломкий:
— …Вероятность биологического отцовства гражданина Артёма Сергеевича … по отношению к ребёнку Льву Артёмовичу … составляет 0,00 %. Исключается.
Он замолчал. Бумага задрожала в руках.
— То есть… папа… не мой папа? — спросил он так тихо, будто боялся, что слова услышат за дверью.
Вероника Петровна положила ладонь ему на затылок — осторожно, словно боялась сломать.
— Нет, Левушка. Артём тебе не отец. И Кристина… — она запнулась, — Кристина, видимо, очень хорошо знала, что так будет. Поэтому и прятала тебя подальше от всех глаз. Чтобы никто не задавал вопросов.
Мальчик смотрел в пол. Слёзы капали прямо на ламинат, оставляя тёмные круги.
— А кто тогда?.. — начал он и осёкся.
— Этого я пока не знаю. Но это уже не важно. Важно другое.
Вероника Петровна развернула ещё один документ — последний, который она принесла с собой.
— Это моё новое завещание. Я переписала его три дня назад. Всё, что у меня есть — квартира на Тверской, дача под Клином, счета, акции, машина, драгоценности — всё отходит тебе. Единственному.
Лев резко поднял голову.
— Мне?.. Но… почему?
— Потому что кровь не врёт, — ответила бабушка. — А сердце — тем более. Я смотрела на тебя все эти годы и видела чужого ребёнка, которого мучают в чужом доме. Но теперь я знаю: ты не чужой. Ты просто оказался в ловушке. И я тебя оттуда вытащу.
За дверью послышались шаги. Кристина, видимо, всё-таки решила проверить, куда пропала свекровь с «неудачником».
Вероника Петровна быстро собрала бумаги обратно в конверт и сунула его Льву под футболку.
— Спрячь. Никому не показывай, пока я не скажу. Завтра я приду с юристом. Мы оформим опеку. Ты переедешь ко мне. А потом… потом мы найдём твоего настоящего отца. Если ты захочешь.
Лев смотрел на неё огромными, мокрыми глазами.
— А если… он тоже не захочет меня?
Бабушка улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему, тепло.
— Тогда останешься со мной. И точка. У меня места хватит на двоих.
Дверь кухни открылась.
Кристина стояла на пороге, скрестив руки.
— Ну что, наговорились? Или ещё полы помыть надо?
Вероника Петровна медленно повернулась к невестке.
— Нет, Кристиночка. Полы мыть больше не надо. А вот разговор у нас с тобой будет. Очень серьёзный. И очень долгий.
Она взяла Льва за руку.
— Пойдём собирать твои вещи, внук. Сегодня ты ночуешь у бабушки.
Кристина открыла рот. Но звук, который вырвался из её горла, так и не стал словами.
А Лев, впервые за много лет, не вжал голову в плечи.
Он просто шагнул вперёд — маленький, худенький, но уже не прячущийся.
И в этот момент гул телевизора в гостиной вдруг показался тише. Словно даже он понял, что в этом доме что-то необратимо изменилось.
Кристина стояла в дверном проёме, всё ещё скрестив руки, но поза уже не выглядела уверенной. Плечи чуть опустились, губы сжались в тонкую линию. Она явно собиралась сказать что-то резкое, привычное, вроде «вы тут не командуете», но слова застряли где-то на полпути.
Вероника Петровна не дала ей шанса.
— Лев, иди в свою комнату. Собери самое необходимое: одежду, учебники, то, без чего не можешь жить. Не торопись, но и не копайся. Мы уходим через двадцать минут.
Мальчик кивнул — коротко, без вопросов — и прошмыгнул мимо Кристины, стараясь не задеть её плечом. Его шаги по коридору были почти бесшумными, словно он всё ещё боялся занять слишком много пространства.
Кристина наконец обрела голос:
— Это что, теперь официально похищение ребёнка? Вы хоть понимаете, что делаете?
Вероника Петровна медленно повернула голову. Её взгляд был спокойным, почти ласковым — и от этого особенно страшным.
— Похищение? Нет, дорогая. Это называется «вывоз несовершеннолетнего из обстановки, угрожающей его психическому и физическому здоровью». У меня уже есть копия результатов ДНК, заключение психолога из детской поликлиники, куда я водила Льва на прошлой неделе под предлогом «профилактического осмотра», и предварительная договорённость с органами опеки. Всё по закону. Можешь звонить в полицию прямо сейчас — они приедут, послушают, посмотрят документы и… скорее всего, попросят тебя объяснить, почему ребёнок, которого ты называешь сыном, спит на раскладушке в кладовке и носит вещи на три размера меньше, чем нужно.
Кристина побледнела. Не резко — постепенно, будто из неё медленно выкачивали воздух.
— Вы… вы всё это время готовились?
— Нет. Я просто перестала закрывать глаза. Это разные вещи.
Из глубины квартиры донёсся голос Марка:
— Мам, а где Лев? Он опять спрятался?
Кристина вздрогнула, обернулась, но тут же вернула взгляд к свекрови.
— Вы не заберёте его просто так. Артём…
— Артём сейчас на суточном дежурстве, — спокойно перебила Вероника Петровна. — Когда вернётся — я уже буду ждать его у себя дома с юристом и тем же конвертом. И мы очень подробно поговорим о том, как в его семье пять лет воспитывали чужого ребёнка, пока двое других получали всё лучшее. О том, знал ли он. И если знал — почему молчал. А если не знал… тогда ему придётся объяснять, почему он ни разу за эти годы не поинтересовался, почему старший сын так сильно отличается от младших и почему его жена так старательно держит этого мальчика на расстоянии.
Кристина открыла рот, закрыла, снова открыла.
— Это… это была ошибка молодости. Я не хотела…
— Ошибка молодости не длится пять лет, — голос Вероники Петровны оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Ошибка молодости — это один раз оступиться. А потом ты сознательно выбирала каждый день: унижать, прятать, заставлять молчать. Каждый. День.
В этот момент из коридора вышел Лев с маленьким рюкзаком за спиной. В руках он держал потрёпанного плюшевого кролика — того самого, которого Вероника Петровна подарила ему на третий день рождения. Кролик был почти лысый от стирки, одно ухо висело на нитке.
Мальчик остановился рядом с бабушкой и молча взял её за руку.
Кристина посмотрела на сына — и впервые за весь вечер в её глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Или на страх потерять контроль. Или и то, и другое сразу.
— Лев… — начала она.
Мальчик не поднял глаз.
— Я не буду с тобой разговаривать, — сказал он тихо, но очень чётко. — Пока ты не перестанешь врать.
Кристина вздрогнула, как от пощёчины.
Вероника Петровна мягко сжала ладошку внука.
— Пойдём, солнышко.
Они прошли мимо близнецов, которые замерли посреди гостиной с открытыми ртами. Марк всё ещё сжимал пульт, Мирон — игрушечный пистолет. Оба смотрели то на Льва, то на мать, то на бабушку — и ничего не понимали.
Уже в прихожей Лев вдруг остановился.
— Бабушка…
— Что, милый?
— А если… если папа — Артём — скажет, что хочет, чтобы я вернулся?
Вероника Петровна присела перед ним на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
— Тогда мы послушаем, что он скажет. И посмотрим, насколько искренне он это говорит. Но одно я тебе обещаю прямо сейчас: больше никто и никогда не заставит тебя прятаться в углу и молчать, когда тебя толкают. Никто не скажет, что ты «не дотягиваешь» или «не оправдал ожиданий». Ты — мой внук. Самый настоящий. И точка.
Лев кивнул. Очень медленно. А потом, впервые за всё время, сам обнял её — крепко, изо всех сил, уткнувшись носом в шерстяное пальто.
За их спинами Кристина всё ещё стояла в дверях гостиной. Телефон в её руке дрожал.
Вероника Петровна открыла входную дверь.
Холодный февральский воздух ворвался в квартиру, принеся с собой запах мокрого асфальта и далёкого дыма от чьего-то костра.
Лев шагнул через порог первым.
И на этот раз он не оглянулся.
Они вышли на лестничную площадку. Дверь за ними захлопнулась с тяжёлым, окончательным звуком — будто кто-то закрыл старую книгу на середине главы.
Лев крепко держался за руку бабушки, пока они спускались по ступенькам. На третьем этаже он вдруг замедлил шаг.
— Бабушка… а можно я возьму ещё кое-что?
Вероника Петровна остановилась.
— Конечно. Что именно?
— Там, в кладовке… у меня под матрасом лежит тетрадка. Синяя. В ней я рисую… и пишу иногда. Никто не знает.
Она кивнула, не задавая лишних вопросов.
— Подожди здесь. Я сейчас.
Но Лев покачал головой.
— Нет. Я сам. Быстро.
Он отпустил её руку и, не оглядываясь, побежал обратно вверх по лестнице. Вероника Петровна не стала его останавливать. Она просто стояла, прислонившись к перилам, и слушала, как его кроссовки стучат по бетону.
Через три минуты он вернулся — запыхавшийся, но с синей тетрадью, прижатой к груди, как самое дорогое.
— Всё, — сказал он коротко.
В машине, старенькой, но ухоженной «Тойоте», которую Вероника Петровна водила уже пятнадцать лет, было тепло и пахло кожей сидений и её любимыми духами — лёгкими, с ноткой лаванды и цитруса.
Лев устроился на переднем сиденье — впервые в жизни не на заднем, не в углу, не «чтоб не мешал». Он положил рюкзак и тетрадь себе на колени, но не открывал. Просто смотрел в лобовое стекло, где начинался мокрый февральский снег — крупный, ленивый, почти весенний.
— Куда мы едем? — спросил он наконец.
— Домой, — ответила бабушка. — Ко мне. Там твоя комната уже ждёт. Я её готовила потихоньку последние полгода. Думала — может, просто на выходные будешь приезжать… А теперь будет навсегда.
Лев повернул голову.
— Ты знала? Про… что он не мой?
— Не знала. Подозревала. Слишком много мелочей, которые не складывались. Ты не похож ни на Артёма, ни на Кристину. Глаза другие. И характер… совсем другой. А потом близнецы родились — и всё стало очевидно. Но я молчала. Потому что боялась разрушить семью. А потом поняла: семья уже разрушена. Просто никто этого не признавал.
Машина выехала на набережную. Огни города отражались в чёрной воде, дрожали, расплывались.
Лев вдруг открыл тетрадь. Перелистнул несколько страниц. На одной был рисунок — домик на дереве, высокий, с верёвочной лестницей и фонариками на ветках. Рядом — мальчик и пожилая женщина, держатся за руки и смотрят на звёзды.
— Это мы? — тихо спросила Вероника Петровна, бросив взгляд.
— Да… я нарисовал в прошлом году. После того, как ты меня летом на дачу брала. Помнишь, мы костёр жгли и marshmallows ели?
— Помню. Ты тогда сказал, что хочешь жить в таком домике на дереве. И чтобы никто не кричал.
Лев закрыл тетрадь.
— А теперь… можно будет построить настоящий?
Вероника Петровна улыбнулась уголками губ.
— Можно. Не на дереве, может быть. Но с фонариками — точно. И с комнатой, где никто не будет врываться и говорить, что ты опять всё не так делаешь.
Они ехали молча ещё несколько минут.
Потом Лев спросил — почти шёпотом:
— А если настоящий отец… найдётся… и захочет меня забрать?
Бабушка долго не отвечала. Потом сказала очень серьёзно:
— Тогда мы спросим тебя. Не его. Не меня. Тебя. Потому что теперь главное — что хочешь ты. А не то, что кто-то решил за тебя пятнадцать лет назад.
Лев кивнул. Очень медленно.
— Я хочу… чтобы было тихо. И чтобы меня любили не за то, что я «хороший мальчик», а просто так.
— Тогда всё будет именно так, — сказала Вероника Петровна и положила руку ему на колено. — Обещаю.
Машина свернула во двор старой сталинки на Тверской. Свет в окнах пятого этажа горел — тёплый, жёлтый, домашний.
Лев посмотрел вверх.
— Это наш дом?
— Теперь — да.
Он глубоко вдохнул — будто впервые за долгое время позволил себе дышать полной грудью.
И когда они вышли из машины, снег уже ложился ему на волосы крупными мягкими хлопьями.
Лев не стал их стряхивать.
Пусть падает.
Всё равно скоро будет весна.
