Я взяла конверт дрожащими пальцами. Он был тяжёлым, старомодным, из плотной кремовой бумаги, как будто из другого времени. На лицевой стороне аккуратным почерком Рэйчел было написано только одно слово:
«Прости»
Женщина смотрела на меня спокойно, почти сочувственно.
— Я ухожу. Больше не появлюсь. Всё, что вам нужно знать, внутри. Если решите искать меня — не ищите. Я уже сделала то, за чем пришла.
Она развернулась и пошла по дорожке к калитке, не оборачиваясь. Я даже не спросила, как её зовут.
Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Села прямо на пол в прихожей, потому что ноги не держали.
Конверт лежал у меня на коленях.
Я не хотела его открывать.
Но ещё больше не хотела оставаться с этой фразой внутри головы до конца жизни: «Она была не той, за кого себя выдавала».
Разорвала край.
Внутри было два листа и одна фотография.
На фотографии — Рэйчел. Очень молодая, лет 19–20. С короткой стрижкой, в военной форме. Нашивка на рукаве — незнакомая мне эмблема. Она улыбается, но глаза усталые. Рядом с ней стоит мужчина лет тридцати пяти, тоже в форме, но уже с погонами. Он обнимает её за плечи. У него нет обручального кольца. У неё тоже.
Я перевернула фото. На обороте одно предложение, тем же почерком:
«Это было до тебя. До нас всех».
Дальше — письмо.
Две страницы, исписанные очень плотно.
«Моя дорогая,
Если ты это читаешь, значит меня уже нет, а ты всё-таки взяла моих детей. Я знала, что ты это сделаешь. Ты всегда была такой — из тех, кто не бросает.
Я должна была рассказать тебе раньше. Много раз собиралась. Каждый раз находила причину промолчать.
Меня зовут не Рэйчел.
Меня зовут Анна-Мария К. (фамилию я тоже сменила ещё в 22 года).
Я не из простой семьи, как рассказывала. Мой отец был военным атташе. Моя мать — переводчицей в закрытом учреждении. В 18 лет меня завербовали. Не по моей воле. Просто поставили перед фактом: либо ты работаешь на нас, либо вся семья исчезает из этой жизни тихо и без шума.
Я работала под прикрытием 9 лет.
Я не была «просто» студенткой, когда мы познакомились. Я уже была «бывшей». Официально уволенной по состоянию здоровья после травмы на задании. На самом деле — выведенной в резерв с правом на легенду и новую жизнь.
Тот мужчина на фото — мой первый куратор. И первый человек, которого я любила по-настоящему. Он погиб через два года после этого снимка. Не в аварии. Его убрали свои же.
После этого я решила, что больше никогда не буду работать на них. Сменила документы, город, имя. Стала Рэйчел. Встретила тебя. Встретила своего будущего мужа (настоящего, того, кто стал отцом моих детей). Он ничего не знал. Никогда.
Но система не любит, когда её бросают.
Они нашли меня через 11 лет. Когда родился третий ребёнок. Сказали: «Ты нам больше не нужна. Но если вдруг понадобится — ты знаешь, как это работает».
Я думала, что они блефуют.
А потом погиб мой муж.
Я до сих пор не уверена, была ли это просто авария.
Через четыре месяца после его смерти ко мне пришли снова. Сказали, что у них есть информация, которая может уничтожить всю мою новую жизнь. Что они могут «доказать», что я была причастна к нескольким вещам, которых я на самом деле не делала. И что единственный способ защитить детей — это молчать и исчезнуть самой.
Я выбрала исчезнуть. Но медленно. Через болезнь. Через химию. Через всё, что могло выглядеть естественно.
Я не хотела, чтобы ты знала. Потому что если бы ты знала — ты бы начала копать. А когда ты копаешь, они это чувствуют. И тогда под удар попадают уже твои дети тоже.
Прости меня.
Я не хотела тебя обманывать. Я просто хотела, чтобы мои дети жили обычной жизнью. Без прошлого. Без тени.
Если когда-нибудь к тебе придёт женщина с короткими тёмными волосами и шрамом над левой бровью — это значит, что они всё-таки решили напомнить о долге. В этом случае бери детей и уходи. Не спорь. Не звони никому. Просто исчезайте.
Я оставила кое-что в банковской ячейке. Код 17-09-43. Там документы, деньги и ещё одно письмо — для детей, когда они вырастут.
Я любила тебя больше всех на свете после них.
Прости, что сделала тебя частью этого кошмара.
Твоя Анна-Мария (Рэйчел)»
Я сидела на полу и не могла дышать.
В гостиной тихо играла музыка — кто-то из детей оставил включённым плейлист.
Сверху послышались шаги. Моя старшая дочка (биологическая) крикнула сверху:
— Мам, ты где? Мы хотим пиццу заказать!
Я скомкала письмо. Засунула его обратно в конверт. Спрятала под свитер.
Встала.
Голосом, который сама от себя не ожидала — спокойным, почти весёлым — ответила:
— Сейчас поднимусь! Заказывайте, я только умоюсь.
Потом подошла к зеркалу в прихожей.
Посмотрела на своё отражение.
И впервые за много лет поняла, что мне больше не страшно терять что-то важное.
Потому что теперь я знаю: терять уже нечего.
Осталось только защищать.
Я достала телефон.
Открыла банковское приложение.
Нашла ближайшее отделение, где есть ячейки.
И начала набирать номер мужа.
— Алё… да, это я. Слушай… нам нужно срочно поговорить. Очень серьёзно. Когда дети лягут — я тебе всё расскажу. Но сначала… помнишь, ты говорил, что у тебя есть знакомый в другой стране, который может быстро сделать документы?..
Я положила трубку. Муж молчал несколько секунд после того, как я закончила говорить. Потом тихо сказал только одно:
— Сколько у нас времени?
— Не знаю. Может, дни. Может, недели. Может, они уже наблюдают.
Он выдохнул.
— Тогда собираемся. Я еду домой. Не звони больше никому. Даже мне — только если критично. Через час буду.
Он отключился.
Я поднялась наверх. Дети сидели в гостиной: старшие спорили, какую пиццу брать, младшие рисовали на планшете. Обычная субботняя картина. От этого стало ещё страшнее.
— Ребята, — голос мой звучал почти нормально, — планы меняются. Пиццу закажем в другой раз. Сейчас все быстро собираем самые важные вещи. Поездка.
— Куда? — тут же спросил Дима, мой биологический сын, 14 лет. Он всегда чуял, когда что-то не так.
— Потом расскажу. Пока просто доверяйте мне. Самое нужное: документы, гаджеты, любимые игрушки младших, тёплые вещи. Всё остальное купим.
Они смотрели на меня круглыми глазами. Но спорить не стали — слишком хорошо знали этот тон. Тот самый, который появлялся, когда я везла их в больницу к Рэйчел в последние месяцы.
Через сорок минут в доме стояла тишина, прерываемая только звуком молний на рюкзаках. Шесть детей, шесть рюкзаков. Мы с мужем — по одному большому чемодану на колёсиках каждый.
Он приехал ровно через час. Вошёл, не включая свет в прихожей. В руках — два новых телефона, дешёвые, без сим-карт пока. И ключи от машины, которую мы не использовали уже два года — старенький серый универсал, стоявший в гараже «на всякий случай».
— Билеты я купил, — сказал он шёпотом. — Не онлайн. Через знакомого в кассе. Завтра утром, 7:40, рейс в Стамбул. Оттуда — дальше. Куда именно — решим уже там.
— А документы? — спросила я.
— На детей — наши. На нас… будут через три дня в другом месте. Пока едем с тем, что есть. Главное — выехать из страны до того, как кто-то начнёт задавать вопросы.
Мы выехали в 2:17 ночи.
Дети спали на задних сиденьях, наваленные друг на друга под пледами. Муж вёл молча. Я сидела рядом и смотрела в темноту за окном. В кармане лежал клочок бумаги с кодом ячейки: 17-09-43.
Мы не поехали в банк. Слишком рискованно. Если они следили — это первое место, куда пойдут. Значит, всё, что там лежит, мы заберём позже. Или никогда.
На подъезде к аэропорту я вдруг сказала:
— Если что-то случится… если нас остановят… ты берёшь детей и уходишь. Любой ценой. Я задержу.
Он даже не повернул голову.
— Нет. Мы уходим все. Или никто.
В аэропорту было почти пусто. Мы прошли регистрацию, контроль, всё как в тумане. Никто не смотрел на нас дольше положенного. Никто не окликнул.
Только когда мы уже сидели в самолёте, а дети снова задремали, я позволила себе открыть сумку и достать то самое фото — Рэйчел в форме, обнимаемая чужим мужчиной.
Перевернула.
«Это было до тебя. До нас всех».
Я долго смотрела на эти слова.
Потом тихо, одними губами, сказала:
— Прости, что не успела спросить тебя раньше. Но я сделаю так, как ты хотела. Они будут жить обычной жизнью. Без тени.
Самолёт начал разбег.
Я закрыла глаза.
И впервые за последние сутки почувствовала, что дышу.
Не знаю, сколько это продлится.
Но пока мы летим — они в безопасности.
А я… я теперь не просто подруга, которая выполнила обещание.
Я теперь та, кто продолжает её войну.
Самолёт приземлился в Стамбуле в 10:12 по местному времени. Дети проснулись уже в терминале — сонные, растерянные, но пока не паникующие. Мы быстро прошли паспортный контроль (наши паспорта никто даже не задержал дольше обычного), взяли такси и поехали в маленький отельчик в районе Султанахмет, который муж забронировал по старому другу ещё ночью. Никаких Booking.com, никаких следов в интернете.
Номер на шестерых — тесный, с двумя двухъярусными кроватями и раскладушкой. Но чистый. И главное — окна выходят во внутренний двор, а не на улицу. Никто не увидит нас с балкона.
Первым делом — новые сим-карты. Муж купил их в ближайшем киоске за наличные. Мы вставили их в те дешёвые телефоны. Старые номера выключили и вытащили аккумуляторы. На всякий случай.
— Мам, — тихо спросила Лиза, старшая из приёмных, 12 лет. Она всегда была самой чуткой. — Мы теперь прячемся?
Я посмотрела ей в глаза. Лгать было нельзя.
— Да, солнышко. Пока прячемся. Но не потому, что мы плохие. Потому что кто-то другой может быть плохим. И мы просто хотим, чтобы все были в безопасности.
Она кивнула. Не заплакала. Только крепче обняла младшего братика.
Вечером, когда дети уже спали (устали так, что вырубились почти мгновенно), мы с мужем сели на полу в ванной — единственном месте, где можно было говорить шёпотом, не боясь разбудить кого-то.
— Три дня, — сказал он. — Через три дня в Анкаре будут готовы паспорта. Новые имена, новые даты рождения для детей постарше, чтобы не совпадали с базами. Дальше — Канада или Новая Зеландия. У меня есть контакт там, через старого коллегу по работе. Он не спрашивает лишнего.
— А ячейка? — спросила я.
— Забудь пока. Если там что-то ценное — оно подождёт. Или его уже забрали. Главное — дети.
Я молчала. Потом достала из внутреннего кармана куртки то самое письмо Рэйчел. Перечитала последнюю страницу.
«Если когда-нибудь к тебе придёт женщина с короткими тёмными волосами и шрамом над левой бровью…»
— А если она уже пришла? — вдруг спросила я. — Та, что принесла конверт… у неё были короткие тёмные волосы. Я не разглядела бровь. Было темно на крыльце.
Муж напрягся.
— Описание?
— Высокая. Лет 45–50. Очень спокойная. Голос низкий, почти мужской. Оделась как туристка — тёмный плащ, шарф.
Он подумал.
— Могла быть. Могла и не быть. Но если это они… значит, они знали, где ты живёшь. И дали тебе фору. Зачем?
— Чтобы посмотреть, побежим ли мы. Или полезем за ячейкой.
Он кивнул.
— Тогда мы не полезем. Пока.
На следующий день я сделала то, чего обещала себе не делать.
Вышла одна. Сказала мужу: «Прогуляюсь за хлебом». На самом деле — пошла в интернет-кафе в двух кварталах от отеля. Заплатила наличными. Села за самый дальний компьютер.
Открыла анонимный браузер. Ввела в поиск: «Анна-Мария К.» + «военная разведка» + годы, которые примерно подходили под её возраст.
Ничего конкретного. Только старые статьи про утечки, про списки агентов, про забытые операции 2000-х. Ничего с её лицом.
Потом набрала: «Рэйчел [фамилия её мужа] причина смерти».
Официально — онкология. Неофициально — в одном форуме (старом, почти мёртвом) кто-то в 2021 году написал под ником Guest_774: «Та женщина из [город], которая умерла от рака после аварии мужа — это точно была Анна-М. Они её дожали химией, чтобы не мучилась долго».
Пост висел без ответа. Автор больше не появлялся.
Я сидела и смотрела на экран, пока владелец кафе не кашлянул — мол, время вышло.
Вернулась в отель. Муж ждал у двери.
— Нашла что-то?
— Только подтверждение, что я не схожу с ума.
Он обнял меня. Молча.
На третий день мы получили сообщение через мессенджер, который использовали только раз в жизни: «Готово. Анкара, адрес прилагаю. Приезжайте ночью. Один взрослый за документами».
Муж поехал один. Я осталась с детьми.
Он вернулся под утро. В руках — пакет. В пакете — семь новых паспортов. С фотографиями, которые мы сделали ещё дома (муж заранее отправил их по защищённому каналу).
Новые имена.
Я посмотрела на паспорт старшей — Лизы.
Теперь её зовут Эмма.
Моё новое имя — София.
Муж — теперь Марк.
Дети выглядели растерянными, когда мы сказали им, что теперь у всех другие имена «для новой жизни». Но приняли. Дети вообще быстро привыкают, если родители спокойны.
Мы вылетели из Анкары в Торонто через третью страну — чтобы запутать следы.
В самолёте я наконец открыла сумку и достала фотографию Рэйчел в форме.
Положила её между страниц паспорта.
И тихо сказала, глядя в иллюминатор:
— Мы сделали это, Аня. Они теперь обычные дети. Без тени.
Где-то над Атлантикой я впервые за много лет позволила себе заплакать. Не от страха. От облегчения.
А через два месяца, уже в маленьком канадском городке, когда дети пошли в новую школу, а мы с мужем начали искать работу, пришло письмо.
Обычный конверт. Без обратного адреса.
Внутри — одна фотография.
Та же женщина, что приходила ко мне домой.
Только теперь она стояла на фоне заснеженных гор. Улыбалась. Над левой бровью — тонкий, почти незаметный шрам.
На обороте — три слова, почерком Рэйчел:
«Спасибо. Теперь свободны».
Я сожгла фотографию в камине той же ночью.
И больше никогда не оглядывалась назад.
