Восьмилетняя девочка спит одна, но каждое утро жалуется

Я застыла.

На экране было видно, как Эмили лежит на самом краю своей огромной кровати — почти свесив одну руку и одну ногу в воздух. Всё её маленькое тело прижато к самому краю, словно кто-то невидимый занял остальное пространство.

Но это было не самое страшное.

Самое страшное — это то, что **матрас реально прогибался**.

Не сильно. Не так, как под взрослым человеком. Но прогибался. Примерно на уровне её плеча и бёдер — две мягкие, продолговатые вмятины, будто там лежат двое крупных детей или один очень худой взрослый. Вмятины двигались. Медленно. Ритмично. В такт дыханию.

Эмили не просыпалась. Она только иногда тихо хныкала во сне и пыталась отодвинуться ещё дальше, но дальше уже некуда — её спина почти висела над пропастью между кроватью и полом.

Я стояла посреди тёмной гостиной босиком, с телефоном в дрожащей руке, и не могла издать ни звука.

Потом одна из вмятин… сдвинулась.

Она медленно, очень медленно поползла ближе к голове Эмили. Будто то, что там лежало, повернулось на бок и теперь смотрело на мою дочь.

Я услышала собственный всхлип — тихий, почти беззвучный.

В этот момент Эмили во сне вдруг резко дёрнула плечом, как будто её кто-то схватил. Она тихо, жалобно простонала:

— …не надо… тяжело…

И тогда вторая вмятина тоже сдвинулась. Они обе теперь были очень близко к ней. Словно обнимали. Словно прижимали.

Я бросилась к лестнице.

Ноги почти не слушались. Я споткнулась на третьей ступеньке, ударилась коленом, но даже не почувствовала боли. Только сердце колотилось так, будто хотело вырваться через горло.

Когда я влетела в комнату Эмили, всё было тихо.

Слишком тихо.

Ночник горел мягким жёлтым светом. Эмили лежала посередине кровати — нормально, ровно, как обычно спят дети. Обе руки под щекой. Дыхание ровное.

Матрас… был ровный.

Ни единой вмятины.

Я подошла, осторожно прикоснулась к простыне там, где видела прогиб. Холодная. Совсем холодная, хотя Эмили спит горячая, как печка.

Я опустилась на колени рядом с кроватью и долго смотрела на неё.

А потом заметила.

Под подушкой, почти незаметно, торчал краешек чего-то белого. Я очень медленно потянула.

Это была старая фотография. Та, которую мы сделали четыре года назад, когда Эмили было четыре.

На снимке мы втроём: я, Дэниел и Эмили. Мы смеёмся. Дэниел обнимает нас обеих.

Только теперь я увидела то, чего раньше не замечала.

У Дэниела на этой фотографии… очень длинные руки. Неестественно длинные. Они тянутся за спины нас обеих, но пальцы… пальцы будто удлинены, будто суставов больше, чем должно быть.

Я никогда не обращала на это внимания. Считала, что просто неудачный ракурс. Или я устала тогда. Или свет.

Но сейчас, глядя на эту фотографию в два часа ночи, я вдруг поняла одну вещь.

Эту фотографию мы сделали за два месяца до того, как Дэниел попал в ту страшную аварию на трассе.

Из которой он… вернулся.

Но уже не совсем тот же.

Я медленно подняла глаза на спящую дочь.

А потом — на дверь спальни.

Дэниел стоял в дверном проёме.

В пижаме.

Босиком.

Он не включал свет в коридоре, поэтому его лицо оставалось в тени.

Но я видела, как блестят его глаза.

— Она опять жаловалась? — спросил он очень тихо.

Я сглотнула. Горло было сухое, как бумага.

— Да.

Он кивнул. Медленно.

— Значит, пора её переселить обратно к нам. Чтобы ей не было тесно.

Он улыбнулся.

И я впервые за восемь лет увидела, что его улыбка… не доходит до глаз.

А за его спиной, в тёмном коридоре, очень тихо скрипнула половица.

Там, где никто не стоял.

Я не могла пошевелиться.

Дэниел стоял в дверях, и свет ночника из комнаты Эмили падал на него сбоку — ровно так, чтобы половина лица оставалась в тени, а другая половина… казалась слишком спокойной. Слишком гладкой. Как маска, которую забыли слегка сдвинуть.

— Переселить к нам? — повторила я шёпотом, чтобы не разбудить дочь. — Ты же сам говорил, что она должна учиться спать одна.

Он чуть наклонил голову. Движение было плавным, почти нечеловеческим — как будто шея сгибалась на пару градусов больше, чем положено.

— Раньше говорила. Теперь… обстоятельства изменились.

Он сделал шаг вперёд. Половица под его ногой не скрипнула. Совсем. Хотя скрипела всегда, особенно когда кто-то ступал именно туда.

— Она жалуется уже девять ночей подряд, — продолжил он тем же ровным, ласковым голосом, которым обычно успокаивал пациентов перед операцией. — Девять ночей ей тесно. Девять ночей она спит на самом краю. Ты ведь видела.

Моё сердце ухнуло куда-то вниз.

— Откуда ты знаешь, что она спит на краю? — спросила я, хотя уже понимала ответ. — Ты же не смотрел камеру. Я не показывала.

Дэниел улыбнулся шире. Теперь улыбка всё-таки дошла до глаз — но глаза были неправильные. Зрачки чуть расширились, как у человека, который долго стоял в темноте.

— Я чувствую, — сказал он. — Когда она рядом. Когда ей некомфортно. Мы же семья.

Последнее слово он произнёс так нежно, что у меня по коже побежали мурашки.

Эмили вдруг шевельнулась во сне. Тихо, жалобно выдохнула:

— …пап…

Она никогда не называла его «пап» во сне. Только «папа». Всегда полностью.

Дэниел мгновенно повернул голову к кровати — движение слишком быстрое, слишком резкое для обычного человека. Шея хрустнула. Совсем тихо, но я услышала.

Он шагнул ещё ближе.

Я инстинктивно встала между ним и кроватью.

— Не надо, — сказала я. Голос дрожал. — Пусть спит. Утро скоро.

— Утро уже было девять раз, — ответил он. — И каждый раз она просыпалась хуже, чем засыпала. Ты же видишь. Она худеет. У неё синяки под глазами. Ей нужна защита.

Он протянул руку — медленно, словно показывая, что не причинит вреда.

Пальцы были длиннее. Я была уверена. Суставы слишком чётко проступали под кожей. Как будто кости вытянулись за эти годы, пока мы притворялись, что всё нормально.

— Дай мне её взять, — сказал он. — Я просто подержу. Чтобы ей стало тепло.

Я покачала головой. Слёзы жгли глаза, но я не моргала.

— Нет.

Он замер.

Потом очень тихо, почти ласково:

— Ты ведь понимаешь, что это не я, правда?

Мир на секунду остановился.

Я смотрела в его лицо и впервые за четыре года после аварии позволила себе подумать вслух то, что прятала даже от самой себя.

— Кто тогда ты?

Он не ответил сразу.

Вместо этого наклонился чуть ближе. Его дыхание было холодным. Совсем холодным. Как воздух из открытого окна зимой.

— Тот, кто остался, когда другой ушёл, — прошептал он. — Тот, кто не смог отпустить. Тот, кто очень сильно хотел остаться с вами. Обеими.

Половица в коридоре снова скрипнула. Два раза. Медленно. Как будто кто-то ещё стоял там и ждал своей очереди.

Эмили открыла глаза.

Сначала сонно, потом резко — широко распахнула.

Она посмотрела сначала на меня. Потом на него.

И вместо того, чтобы обрадоваться или заплакать, она очень тихо, почти беззвучно сказала:

— Пап… ты опять пришёл сегодня?

Дэниел — или то, что стояло в его теле — улыбнулся так нежно, что мне захотелось закричать.

— Конечно, солнышко. Я же обещал.

Эмили посмотрела на меня. В её глазах было что-то взрослое. Что-то, чего не должно быть в восьмилетнем ребёнке.

— Мам… — прошептала она. — Он не злой. Он просто… не может уйти. Ему холодно там.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Там… где? — выдохнула я.

Эмили сглотнула.

— Под кроватью.

В комнате стало очень тихо.

А потом я услышала это.

Тихий, ритмичный звук. Как будто кто-то дышит. Прямо под нами. Под деревянным каркасом кровати. Медленно. Глубоко. Устало.

И в этот момент Дэниел — или то, что носило его лицо — мягко, почти ласково положил руку мне на плечо.

Пальцы были ледяные.

— Мы можем все вместе, — сказал он. — Как раньше. Никто никому не будет тесен. Я обещаю.

Я посмотрела вниз.

Под кроватью, в узкой полоске тьмы между полом и матрасом, что-то шевельнулось.

Очень медленно.

Как будто кто-то — очень худой, очень длинный — повернулся на другой бок, чтобы лучше нас видеть.

Конец? Или только начало?

Я медленно, очень медленно опустилась на колени рядом с кроватью Эмили. Не отрывая взгляда от лица мужа — или того, что стояло в его теле.

Под кроватью снова послышался шорох. Не громкий. Как будто кто-то перевернул страницу старой книги. Или как будто очень длинные пальцы медленно скользнули по пыльному полу.

Эмили смотрела на меня огромными глазами. В них не было ужаса. Только усталость. Такая глубокая, будто она носила её в себе уже годы.

— Мам… — прошептала она. — Он не злой. Правда. Он просто… застрял.

Дэниел — или то, что носило его лицо — тихо вздохнул. Звук был неправильный: слишком длинный, слишком пустой, как ветер в старой трубе.

— Она права, — сказал он. — Я не могу уйти. Не потому что хочу причинить боль. Потому что… если я уйду, то уйдёт и он. Тот, кто был настоящим. Тот, кого вы любили.

Я почувствовала, как слёзы наконец прорвались. Горячие. Злые.

— Ты не он, — выдохнула я. — Ты не мой муж. Ты… что-то другое.

Он чуть наклонил голову. Опять этот неестественный угол.

— Я — то, что осталось, когда он умер на той трассе. Когда сердце остановилось на семь минут и двадцать три секунды. Когда врачи уже считали его мёртвым. Я… вернулся вместо него. Потому что он очень сильно просил. В те семь минут он кричал внутри себя: «Не оставляй их. Не оставляй». И я услышал.

Пол под кроватью снова скрипнул. Громче. Как будто то, что там лежало, попыталось сесть.

Эмили вдруг протянула маленькую руку и коснулась моей щеки.

— Мам… он приходит каждую ночь. Ложится рядом. Обнимает. Но он… очень холодный. И тяжёлый. Поэтому мне тесно. Поэтому я каждый раз просыпаюсь на краю.

Я посмотрела на неё. На её тонкие запястья. На синяки под глазами, которые я списывала на «просто растёт».

— Почему ты не говорила?

— Потому что… он просил не говорить. Говорил, что если скажу — ты испугаешься. И тогда он правда уйдёт. А вместе с ним уйдёт и папа. Навсегда.

Дэниел шагнул ближе. Теперь он стоял прямо надо мной.

— Мы можем жить так дальше, — сказал он мягко. — Ничего не изменится. Я буду приходить домой после смен. Буду готовить ужин. Читать ей на ночь. Обнимать тебя. Просто… иногда по ночам я буду ложиться рядом с ней. Чтобы ей не было страшно одной. Чтобы она знала — я здесь.

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза.

Зрачки были слишком большими. Как у мёртвого.

— А если я скажу «нет»? — спросила я почти беззвучно.

Он помолчал.

Потом очень тихо:

— Тогда мне придётся забрать её с собой. Чтобы ей никогда не было одиноко. Чтобы она всегда чувствовала тепло. Моё тепло.

Эмили всхлипнула. Один раз. Коротко.

Я почувствовала, как что-то внутри меня ломается.

Я медленно встала. Повернулась к кровати. Подняла Эмили на руки — она была лёгкой, слишком лёгкой. Обняла её так крепко, что почувствовала, как бьётся её маленькое сердце.

— Мы уходим, — сказала я. Голос был чужой. Твёрдый.

Дэниел не двинулся.

— Куда? — спросил он спокойно.

— Куда угодно. Лишь бы подальше от тебя.

Он улыбнулся. Грустно. Почти по-человечески.

— Ты не сможешь. Потому что я уже везде. В стенах. В зеркалах. В её снах. В твоих воспоминаниях о нём.

Я сделала шаг к двери.

Он не пытался остановить.

Просто сказал, очень тихо, почти ласково:

— Когда вы вернётесь домой… кровать будет ждать. И я буду ждать. Под ней. Рядом с ней. Всегда.

Мы вышли в коридор.

Половицы скрипели под нашими ногами. Нормально. Как всегда.