Нина сделала это почти не дыша — просто протянула руку, будто поправляя ленту на ножке бокала, и одним плавным движением поменяла их местами. Её собственный бокал, тот, что стоял ближе к Грегу, теперь оказался перед ней, а его — перед ним.
Грег даже не заметил.
Ведущий закончил длинную поздравительную речь, все захлопали. Кто-то крикнул «Горько!», но Грег только усмехнулся уголком рта и поднял бокал.
— За нас, — сказал он громко, глядя прямо на Нину. — За нашу новую жизнь.
Нина тоже подняла бокал. Улыбнулась так, как улыбалась весь вечер — натянуто, но достаточно убедительно. Внутри всё сжалось до размера горошины.
Они чокнулись.
Грег выпил первым — одним большим глотком, как привык пить коньяк на деловых встречах. Нина поднесла бокал к губам, но лишь слегка смочила их и тут же опустила, будто ей стало дурно от волнения.
Грег этого не заметил. Он уже ставил пустой бокал на стол и поворачивался к отцу Нины, который сидел по правую руку и громко требовал «ещё один круг за молодых!».
Прошло минут семь или восемь.
Сначала Грег просто замолчал посреди фразы.
Потом начал медленно тереть шею, будто воротник рубашки внезапно стал тесным. Его лицо порозовело, потом покраснело сильнее — уже не от алкоголя. На висках выступили капли пота.
— Ты в порядке? — тихо спросила Нина, наклоняясь к нему.
Грег повернул голову. Его зрачки были уже неестественно широкими.
— Что-то… не то… — выдавил он.
Он попытался встать. Ноги не послушались. Колени подогнулись, он схватился за край стола, смахнул несколько рюмок. Посыпалось стекло.
Гости вокруг замерли. Кто-то ахнул.
Отец Нины вскочил, опрокинув стул:
— Грег! Что с тобой?!
Грег уже не отвечал. Он оседал на пол, тяжело дыша, хватая ртом воздух. Его пальцы судорожно скребли по скатерти.
Нина стояла неподвижно. Только теперь она заметила, что всё ещё держит в руке свой нетронутый бокал. Пальцы побелели от напряжения.
Кто-то закричал, чтобы вызывали скорую.
Ведущий растерянно бормотал в микрофон: «Всё хорошо, всё хорошо, небольшое недомогание…»
Но уже было видно, что ничего хорошего.
Грег лежал на полу, глаза закатились, из уголка рта тянулась тонкая ниточка слюны. Дыхание стало хриплым, прерывистым, потом — очень редким.
Через четыре минуты он затих совсем.
В зале наступила та самая тишина, которая бывает только на настоящих похоронах — когда никто не знает, что сказать, и все просто стоят и смотрят.
Нина медленно опустила бокал на стол. Он звякнул о тарелку — звук разнёсся по залу, как выстрел.
Она посмотрела на отца.
Тот стоял, держась за сердце, и смотрел на неё так, будто впервые видел.
— Нина… — хрипло произнёс он. — Что… что это было?
Она не ответила.
Просто развернулась и пошла к выходу — всё в том же белом платье, с фатой, которая теперь казалась нелепо длинной и тяжёлой.
У самых дверей она остановилась.
Обернулась.
Весь зал смотрел на неё — смесь ужаса, непонимания и чего-то ещё, чему не было названия.
Нина тихо, почти шёпотом, но так, что услышали все, сказала:
— Я не пила из своего бокала.
И вышла.
Дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно.
А в зале остался только запах шампанского, разлитого вина и чего-то горького, металлического, что уже начинало распространяться от тела Грега.
Нина вышла на крыльцо банкетного зала. Холодный февральский воздух ударил в лицо, моментально остудив щёки. Фата зацепилась за дверную ручку, дёрнулась — Нина рывком сорвала её с головы и скомкала в кулаке, как ненужный платок. Белое платье сразу стало казаться нелепым, чужим, слишком громоздким для этой ночи.
Она спустилась по ступенькам. Снег хрустел под туфлями на каблуках — тонкие шпильки проваливались, но Нина не останавливалась. Где-то позади уже слышались крики, топот, чей-то голос звал её по имени — кажется, отец. Она не обернулась.
На парковке стояла её машина — та самая, старая Audi, которую она отказалась продать после смерти первого мужа. Грег несколько раз предлагал «обновить автопарк семьи», но Нина упрямо держалась за эту машину. Теперь она понимала почему.
Ключи лежали в маленькой сумочке, пристёгнутой к поясу платья. Она открыла дверь, села за руль. Платье не помещалось — подол пришлось собрать и засунуть между сиденьями. Двигатель завёлся с первого раза, как всегда.
Нина включила обогрев на максимум и просто сидела несколько секунд, глядя в лобовое стекло. Снег падал медленно, крупными хлопьями. Фары высвечивали его танец.
В зеркале заднего вида мелькнули огни — кто-то выбежал из зала. Кажется, брат. Кажется, с телефоном в руке.
Она выключила фары, чтобы её не заметили сразу, и медленно выехала с парковки задним ходом, не включая поворотники. Выбралась на боковую дорогу, которая вела к старому шоссе в сторону пригорода.
Только когда огни банкетного зала окончательно пропали из зеркал, Нина позволила себе выдохнуть.
Она ехала молча минут сорок. Потом достала телефон, включила режим полёта. Открыла сообщения. Последнее от Грега пришло два часа назад, перед самым выходом к алтарю:
«Сегодня всё изменится. Навсегда. Люблю тебя».
Нина посмотрела на экран ещё секунду, потом удалила весь чат. И всю переписку за последние полгода. Пальцы двигались быстро, почти автоматически.
Она знала, что полиция приедет. Знала, что отец будет звонить до утра. Знала, что Михаил, скорее всего, уже рассказал всё, что видел. Знала, что бокал Грега сейчас наверняка изъяли, и скоро эксперты скажут, что там было — скорее всего, что-то из тех «рабочих» смесей, которыми Грег иногда хвастался в узком кругу: «Для особо важных переговоров». Что-то, что имитирует сердечный приступ, особенно если у человека уже есть проблемы с давлением и аритмией. А у Грега они были — он сам как-то обмолвился.
Но Нина не собиралась ждать экспертизы. И не собиралась объяснять.
Она свернула на просёлочную дорогу, которую знала с детства. Там, в старом доме её бабушки, который уже десять лет стоял пустым, лежали документы, немного денег наличными, загранпаспорт на девичью фамилию и ключи от квартиры в Таллине, которую она купила три года назад на своё имя — тайно, даже от отца. Грег об этом не знал. Никто не знал.
Машина подпрыгивала на ухабах. Платье цеплялось за всё подряд. Нина наконец остановилась на обочине, вышла, подошла к багажнику. Там лежала спортивная сумка — та, что она якобы «забыла» в машине перед церемонией. Внутри: джинсы, тёплый свитер, кроссовки, тёмная куртка, паспорт, телефон-однодневка с уже вставленной новой симкой.
Она переоделась прямо на обочине, под светом луны и фар. Белое платье свернула в комок и засунула в сумку. Туфли выбросила в сугроб. Надела кроссовки. Села обратно за руль уже другой женщиной.
Дальше дорога была знакомой.
Через границу она поедет ночью, через старый пункт, где её почти не проверяют — знакомый пограничник, которому отец когда-то помог с сыном. Потом — паром. Потом — Таллин. А там — новая жизнь, в которой нет ни Грега, ни отца, ни этого проклятого бокала.
Нина включила радио. Поймала какую-то старую песню на русском. Голос пел про снег, про дорогу, про то, что «всё будет хорошо».
Она не знала, будет ли.
Но впервые за последние два года она почувствовала, что дышит свободно.
Машина ехала дальше в ночь, оставляя за собой только следы шин на свежем снегу — и очень скоро их тоже заметёт.
Нина доехала до старого дома бабушки уже под утро. Небо было серым, почти белым от низких облаков, снег перестал падать, но ветер гнал по дороге сухую позёмку. Дом стоял на отшибе, заросший бурьяном и молодыми соснами, которые пробились сквозь бывший огород. Окна заколочены фанерой, крыша местами провисла, но крыльцо ещё держалось.
Она припарковала машину за сараем, чтобы её не было видно с дороги. Вытащила сумку, поднялась по скрипучим ступеням. Ключ от входной двери лежал там же, где всегда — под третьей доской на крыльце, в жестяной банке из-под монпансье. Дверь открылась с тяжёлым стоном.
Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то сладковатым, будто где-то давно высохла банка варенья. Нина не стала включать свет — батареи давно сели, электричество отключено. Просто прошла в маленькую комнату, где когда-то спала в детстве. На кровати лежал старый спальный мешок — она оставила его здесь три года назад, когда готовила этот план на самый крайний случай.
Она села на пол, прислонившись спиной к стене. Телефон-однодневка показывал 06:17. Ни одного звонка, ни одного сообщения — она не включала его в сеть, только проверила заряд. Пока тихо.
Нина достала из сумки старый бумажник. В нём — 12 тысяч евро наличными, сложенные пополам, загранпаспорт на имя Нины Сергеевны Ковалёвой (девичья фамилия), две кредитки на то же имя, которые она пополняла маленькими суммами через разные сервисы последние полтора года. И ещё одна фотография — она с первым мужем, Димой, на фоне моря в Крыму, лето 2019-го. Они смеются, у него на носу капля мороженого. Нина провела пальцем по снимку, потом убрала его обратно.
Она знала, что полиция уже ищет её. Скорее всего, объявили в розыск как свидетеля. Может, уже как подозреваемую — всё зависит от того, что скажет отец и что найдут в бокале. Михаил наверняка подтвердит свои слова. А отец… отец будет в ярости. Он потерял не только зятя, но и партнёра по бизнесу, которого уже считал своим.
Нина встала. Пошла на кухню. В нижнем ящике старого буфета лежала жестяная коробка из-под чая. В ней — ещё один комплект документов: водительские права Эстонии на имя Анны Лаур, банковская карта эстонского банка, договор аренды квартиры в Таллине (оплачен на год вперёд). И маленький чёрный флеш-накопитель — на нём записи разговоров Грега с какими-то людьми. Ничего криминального на первый взгляд, но достаточно, чтобы понять: он не случайно оказался рядом после аварии Димы. Нина записывала их тайком последние полгода — просто на всякий случай.
Она взяла всё это, переложила в рюкзак, который тоже ждал её здесь. Потом пошла в подпол. Там, под старыми банками с огурцами, стоял маленький металлический ящик. В нём — травматический пистолет «Оса», купленный по старой памяти через знакомого отца ещё до свадьбы с Грегом. Патроны лежали отдельно, в герметичном пакете.
Нина проверила оружие. Зарядила. Сунула в боковой карман рюкзака.
Вернулась наверх. Села у окна, отодвинув фанеру ровно настолько, чтобы видеть дорогу. Светало медленно.
Через час она услышала шум мотора. Далеко, но приближался. Потом ещё один. Два автомобиля.
Нина не двинулась с места. Только дыхание стало чуть чаще.
Через несколько минут машины остановились у поворота на просёлок — не доехали до дома метров триста. Видимо, не были уверены, здесь ли она. Двери хлопнули. Голоса. Один — отца. Громкий, злой, срывающийся. Второй — незнакомый, спокойный, скорее всего следователь.
Они пошли пешком по снегу. Шаги хрустели всё ближе.
Нина встала. Надела рюкзак. Проверила, чтобы пистолет был под рукой.
Потом тихо вышла через чёрный ход — тот, что вёл в старый сад. Пробралась между яблонь, пригнувшись. Снег здесь был глубже, но она двигалась быстро и бесшумно — так, как учила её бабушка, когда они играли в «казаки-разбойники» в детстве.
Она вышла к маленькой речке, которая зимой превращалась в ледяной коридор. Перешла по льду на другую сторону. Там начинался лес — густой, молодой, без тропинок.
Нина пошла вглубь, не оглядываясь.
Голоса отца и следователя ещё доносились какое-то время — приглушённо, как из другого мира. Потом стихли.
Она шла до вечера. Когда стемнело, остановилась под большой елью, сделала небольшое укрытие из лапника, завернулась в спальник. Есть не хотелось. Спать тоже.
Она просто лежала и смотрела в темноту.
Завтра она доберётся до трассы. Поймает попутку до границы. Или найдёт старого знакомого, который иногда возил контрабанду через лесные дороги. А дальше — паром, Таллин, новая жизнь под новым именем.
Нина не знала, получится ли.
Но она точно знала одно: назад она не вернётся.
Никогда.
Снег снова начал падать — тихо, густо, как будто лес сам пытался её спрятать.
