Варя родилась в марте, в високосный год. Маленькая, с тёмными, почти чёрными волосами и взглядом, который будто уже всё понимал. Игнатий тогда думал: вот оно, настоящее. Не чертежи, не расчёты нагрузок на опоры, не споры с прорабами — вот настоящее. Аня кормила её грудью, напевая старую колыбельную про серого волка, и смеялась, когда Варя хватала её за палец крошечной ручкой.
Потом был тот день.
Дождь. Мокрый асфальт. Фура, вылетевшая на встречную. Водитель заснул за рулём — так потом сказали. Аня везла Варю к бабушке, в соседний городок, всего сорок километров. Их «Лада» смяло, как консервную банку. Игнатий приехал в морг уже ночью. Его не пускали, но он стоял под дверью и слышал, как кто-то внутри тихо матерился и говорил: «Совсем дети…»
После похорон он продал квартиру, уволился, уехал сюда. На Каменный Мыс. К маяку, который никто не хотел брать — слишком далеко, слишком старый, слишком холодный. Он думал: пусть ветер выдует всё из головы. Пусть соль выест воспоминания. Пусть.
Изольда Резник.
Имя крутилось в голове, как заноза. Он не мог вспомнить, где слышал его раньше. Может, в новостях? Может, кто-то из знакомых упоминал? А может, просто совпадение.
Утром шторм утих. Море всё ещё ворчало, но уже не рычало. Игнатий растопил печь, поставил греться воду. Изольда сидела на диване, завернувшись в одеяло, и смотрела в одну точку. Её лицо всё ещё было бледным, но губы уже не синие.
— Вы… помните что-нибудь? — спросил он, не оборачиваясь от плиты.
— Обрывки. Машина… кажется, я вышла из машины. Потом бежала. Потом… ничего.
— От кого бежали?
Она молчала долго. Потом тихо сказала:
— От себя.
Игнатий поставил перед ней кружку с чаем. Сел напротив на табурет.
— Здесь никто не найдёт, — произнёс он. — Ни полиция, ни кто другой. До ближайшей деревни тридцать километров пешком по камням. Дорога зимой непроезжая. Так что если хотите спрятаться — вы уже спрятались.
Изольда подняла глаза. В них было что-то странное — смесь благодарности и страха.
— А вы? Почему вы здесь?
Он пожал плечами.
— Прятаться тоже умею.
Она вдруг потянулась к своей сумочке — маленькой, промокшей, которую он вчера принёс вместе с ней. Достала паспорт. Открыла. Посмотрела на фото, будто видела впервые.
— Изольда Резник, — прочитала она вслух, словно проверяя, её ли это имя. — Тридцать два года. Место рождения… город, которого уже нет на карте.
Игнатий замер.
— Какой город?
— Приозёрск. Тот, что затопили при строительстве водохранилища. Я родилась за год до затопления. Мать рассказывала, что я кричала так громко, будто протестовала против переезда.
Он почувствовал, как холодок пробежал по спине. Приозёрск. Он знал это название. Не просто знал.
— Вы… помните своих родителей? — спросил он хрипло.
— Мать умерла, когда мне было шесть. Отец… — она запнулась. — Отец пропал. Говорили, утонул, когда пытался вернуться в старый дом за вещами. Но я никогда в это не верила. Он умел плавать лучше всех в округе.
Игнатий смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Что-то в чертах лица. В разрезе глаз. В том, как она чуть наклоняла голову, когда слушала.
— У меня была дочь, — сказал он вдруг, сам не понимая зачем. — Варя. Ей было четыре, когда… авария. Жена и она. Обе погибли.
Изольда медленно подняла голову.
— Варя… — повторила она тихо. — Варвара?
— Да.
Она встала. Подошла ближе. Протянула руку — не к нему, а к старой фотографии на полке. Там, в деревянной рамке, Аня держала на руках маленькую Варю. Обе смеялись. Фото сделано за три недели до того дня.
Изольда долго смотрела.
— У неё родинка над бровью, — сказала она почти шёпотом. — Маленькая, в форме капли. У меня такая же.
Игнатий почувствовал, как пол качнулся под ногами.
— Что?
— Я не помню лица матери. Почти ничего не помню до семи лет. Только запах мокрой земли, крики, чьи-то руки, которые выносят меня из воды… и голос женщины, которая говорит: «Тише, девочка, тише, всё хорошо». А потом — детский дом. Меня записали как найдёныша. Без фамилии. Потом дали фамилию Резник — по имени женщины, которая меня вытащила из реки. Она работала на водохранилище, сварщицей. Резник Анна Павловна.
Анна.
Аня.
Игнатий схватился за край стола, чтобы не упасть.
— Нет… — выдохнул он. — Нет, это невозможно. Они погибли. Обе. Я видел… тела…
— А вы уверены? — голос Изольды дрожал. — Вы видели именно её? Или только документы, гробы, закрытые крышки?
Он молчал. В ушах звенело. Воспоминания, которые он столько лет топил в одиночестве и солёном ветре, вдруг всплыли все разом.
Дверь морга. Холодный коридор. Ему сказали: «Один в морге, другой в реанимации, но шансов почти нет». Потом — «не довезли». Потом похороны. Два гроба. Маленький и побольше. Он не открывал. Не смог.
А если… если маленькую всё-таки успели вытащить? Если кто-то другой забрал её? Если Аня умерла, а Варя…
Изольда — нет, Варя — смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы.
— Папа? — прошептала она.
Слово упало между ними, как камень в чёрную воду. Разошлись круги. Разбили тишину.
Игнатий шагнул к ней. Обнял — осторожно, будто боялся, что она растает. Она уткнулась ему в плечо и заплакала — тихо, беззвучно, как плачут люди, которые слишком долго держали слёзы внутри.
За окном маяк снова зажёгся — автомат включил свет. Луч прорезал сумерки, ушёл далеко в море. Искал кого-то. Нашёл.
Они стояли так долго — сколько, никто не считал. Минуты? Полчаса? Время в маяке всегда текло иначе: то замирало, то срывалось в пропасть, как волна, падающая с обрыва.
Потом Изольда — нет, Варя — отстранилась чуть-чуть, но не отпустила его рукав. Пальцы вцепились в грубую ткань брезентовой куртки, будто боялась, что он исчезнет.
— Я… я даже не знаю, с чего начать, — прошептала она. — Всё, что я помню о детстве, — это обрывки. Запах реки. Холод. Женщина с сильными руками. Потом — интернат. Меня никто не искал. Никто не приходил. Я думала… думала, что меня просто бросили.
Игнатий медленно покачал головой.
— Тебя не бросили. Тебя… потеряли. — Голос у него ломался на каждом слове. — Я думал, ты умерла. Я хоронил тебя. Маленький белый гробик… Я стоял там и не мог дышать. А потом просто перестал жить.
Он провёл ладонью по её волосам — мокрые пряди всё ещё пахли морем и снегом.
— Расскажи, — попросил он тихо. — Всё, что помнишь. Хоть по кусочкам.
Варя опустилась обратно на диван. Игнатий сел рядом, не отпуская её руку.
— Меня привезли в больницу ночью. Я почти ничего не помню — только боль в груди и что кто-то всё время говорил: «Дыши, маленькая, дыши». Потом — тишина. Долгая. Меня перевели в детский дом в соседней области. Говорили, что я найдёныш. Что документов не было. Что мать погибла при аварии, а отец… неизвестно. Мне дали фамилию Резник — в честь той женщины, Анны Павловны, которая меня вытащила. Она потом приходила пару раз. Приносила конфеты. Смотрела на меня странно. Один раз сказала: «Ты очень похожа на одну девочку, которую я знала». А потом перестала приходить. Через год я узнала, что она умерла. Инфаркт.
Игнатий закрыл глаза.
Анна Павловна Резник. Сварщица на объекте водохранилища. Та самая, которая вытащила девочку из воды в день затопления старого Приозёрска. Он помнил её лицо — смутно, по фотографиям в газетах. Тогда все писали о трагедии: затопленный город, несколько утонувших, среди них — семья Ветрова. Жена и дочь. Официально — оба тела найдены. Официально — опознаны.
Но маленькая девочка в больнице… Почему ему никто не сказал? Почему тело, которое он видел, было закрыто? Почему врач отвёл глаза и пробормотал: «Лучше не смотреть, товарищ Ветров»?
— А потом? — спросил он хрипло.
— Потом я выросла. Училась кое-как. Сбежала из интерната в шестнадцать. Работала где придётся. Официанткой, курьером, даже на рыбзаводе. Меняла города. Меняла имена иногда. А два года назад… — она сглотнула, — я нашла старую газету в библиотеке. Статья про аварию. Фото. Твоё фото. Ты стоял у двух могил. И подпись: «Игнатий Ветров прощается с женой и дочерью». Я смотрела на это фото часа три. Потом начала искать. Долго. Нашла старые записи, больничные журналы, архивы… Всё указывало сюда. На Каменный Мыс. На маяк.
Она подняла взгляд.
— Я ехала к тебе. Хотела просто посмотреть. Увидеть, жив ли ты ещё. А потом… не знаю. Машина заглохла километрах в пяти отсюда. Я пошла пешком. Шторм начался внезапно. Я потеряла дорогу. Думала — всё. А потом увидела свет. Твой свет.
Игнатий молчал. В горле стоял ком.
— Я должен был искать, — наконец выдавил он. — Должен был проверить. Перерыть всё. Не верить никому.
— Ты думал, что я умерла, — мягко сказала она. — Ты не виноват.
— Я должен был чувствовать. — Он стукнул кулаком по колену. — Должен был понять, что чего-то не хватает. Что часть меня ещё жива.
Варя взяла его руку в свои. Ладони у неё были всё ещё холодными, но уже не ледяными.
— Теперь я здесь. И я жива. И ты жив.
За окном начинался новый день. Серый, промозглый, но уже без шторма. Море успокоилось, только изредка вздыхало, перекатывая камни.
Игнатий встал. Подошёл к старому комоду, выдвинул нижний ящик. Там, завёрнутый в чистую тряпку, лежал маленький свитерок — красный, с белыми оленями. Тот самый, в котором Варя была в день аварии. Он сохранил его. Не смог выбросить.
Он принёс свитер и протянул ей.
— Это твоё.
Варя взяла его дрожащими пальцами. Прижала к лицу. Заплакала снова — уже не тихо, а взахлёб, как плачут дети, которых слишком долго не обнимали.
Игнатий обнял её снова. Крепко. Как будто боялся, что море или время или судьба снова отнимут её.
— Останешься? — спросил он, когда слёзы немного утихли.
Она кивнула, не отрываясь от свитера.
— Останусь. Надолго. Может, навсегда.
Он поцеловал её в макушку — так же, как делал, когда ей было четыре.
— Тогда придётся учить тебя раз в неделю подниматься на галерею и проверять линзы. Маяк старый, но ещё работает. И я уже не молод. Нужен помощник.
Варя улыбнулась сквозь слёзы — впервые по-настоящему.
— Я справлюсь. У меня хороший учитель.
Свет маяка снова развернулся — ровный, спокойный, уверенный. Он шёл над морем, как обещание: здесь кто-то ждёт. Здесь кто-то вернулся.
Прошли недели. Потом месяцы.
Зима на Каменном Мысу выдалась особенно суровой: снег лежал плотными пластами, ветер выл в щелях старого маяка, как живой, а море большую часть времени стояло чёрным и неподвижным, будто замёрзло до самого дна. Но внутри сторожки стало теплее — не только от печки.
Варя училась быстро. Уже к середине декабря она без напоминаний поднималась по винтовой лестнице на галерею, проверяла, не обледенели ли линзы, протирала их мягкой тряпкой, смазанной специальным составом, который Игнатий хранил в жестяной банке с надписью «для очков». Она научилась читать показания барографа и анемометра, записывать их в вахтенный журнал аккуратным почерком — гораздо красивее, чем у отца. Иногда она даже подшучивала над ним:
— Пап, ты в молодости писал как курица лапой, да?
Игнатий только хмыкал и отводил взгляд, но уголки губ всё равно поднимались.
Они почти не говорили о прошлом — о том, что было «до». Словно заключили молчаливое соглашение: не трогать раны, пока они не затянутся хотя бы корочкой. Вместо этого говорили о простом: о том, сколько дров осталось в поленнице, о том, что масло в лампе уже на исходе, о том, что в марте прилетят первые чайки и начнётся настоящая весна.
Но иногда по ночам, когда маяк автоматически включал свет и луч скользил по потолку, как медленный прожектор, Варя просыпалась от собственного всхлипа. Игнатий слышал — стены тонкие — и приходил. Садился на край её кровати (той самой, что когда-то была его, а теперь стала «Вариной»), гладил по спине круговыми движениями, как делал, когда ей было четыре.
— Всё хорошо, — шептал он. — Я здесь. Ты здесь. Мы вместе.
Она кивала, прижималась к его плечу и засыпала снова. А он сидел ещё долго, глядя в темноту, и думал: сколько же ночей он провёл вот так же — один, вслушиваясь в ветер, уверенный, что больше никогда никого не услышит.
Однажды в конце февраля пришло письмо.
Настоящее бумажное, в сером конверте с гербом. Доставил его старый почтальон Семёныч на своём древнем «УАЗе», который чудом добирался по зимнику. Семёныч протянул конверт Игнатию и, хитро прищурившись на Варю, которая стояла в дверях в огромном ватнике, сказал:
— А ты, смотрю, не одна теперь, Ветров. Хорошая примета. Маяк без людей гаснет.
И уехал, оставив после себя запах бензина и махорки.
Конверт был адресован Игнатию Ветрову, смотрителю маяка Каменный Мыс.
Внутри — официальный бланк, несколько печатей и короткий текст:
«Уважаемый Игнатий Сергеевич!
В связи с поступившим заявлением гр. Резник И. А. (паспортные данные прилагаются) и результатами проведённой генетической экспертизы (заключение №… от …) сообщаем, что установлено биологическое родство между Вами и гр. Резник Изольдой Андреевной.
На основании … просим Вас явиться в отдел ЗАГС … для внесения изменений в актовые записи о рождении и смерти…»
Варя читала через его плечо. Когда дошла до конца, тихо спросила:
— Они хотят, чтобы я снова стала Варварой Ветровой?
Игнатий долго молчал. Потом сложил письмо и убрал в ящик стола — туда же, где лежал красный свитер с оленями.
— Хотят, — сказал он наконец. — Но решать будешь ты. Имя — это не бумажка. Имя — это то, как ты себя чувствуешь, когда кто-то его произносит.
Она подошла к окну. Посмотрела на море — уже не чёрное, а свинцово-серое, с белыми барашками у горизонта.
— Изольда — это имя, которое мне дали чужие люди. Чтобы было удобно заполнять анкеты. А Варвара… — она повернулась к нему. — Варвара — это имя, которое мне дала мама. И ты.
Игнатий подошёл, встал рядом. Положил руку ей на плечо.
— Тогда пусть будет Варя. Просто Варя. А фамилию… подумаем. Можно оставить Резник. Можно взять Ветрову. Можно даже придумать новую. Главное — чтобы тебе было спокойно её носить.
Она улыбнулась — уже не робко, а уверенно.
— Пусть будет Варя Ветрова. Как раньше. Только теперь без маленького гробика в земле.
Он кивнул. Горло сжалось, но на этот раз не от боли, а от чего-то другого — тёплого, давно забытого.
Весной маяк ожил по-настоящему.
Варя покрасила облупившиеся перила галереи ярко-красной краской — «чтобы чайки не садились и не гадили». Игнатий ворчал, но помогал. Они вместе чинили старую лодку в сарае — ту самую, на которой он когда-то вывозил Аню на середину залива смотреть звёзды. Теперь они с Варей выходили на ней в тихие дни, забрасывали удочки и молчали — просто сидели плечом к плечу и смотрели, как поплавки покачиваются на волне.
Иногда она рассказывала ему о тех годах, которые он пропустил: о том, как в интернате училась вязать, как мечтала стать капитаном дальнего плавания, как однажды чуть не уехала в Норвегию по рабочей визе, но передумала в последний момент — «почувствовала, что ещё не время».
Он рассказывал ей о мостах, которые строил. О том, как однажды в грозу висел на тросе над рекой и думал только об одном: «Лишь бы Аня с Варей не волновались». О том, как после их смерти каждый новый проект казался ему бессмысленным — «зачем строить, если всё равно рухнет».
А потом наступил первый настоящий тёплый вечер.
Солнце садилось за горизонт медленно, окрашивая воду в розовое и золотое. Маяк ещё не включился — до темноты оставалось часа два. Варя сидела на камне у самого края, свесив ноги. Игнатий принёс старое одеяло, накрыл её плечи.
— Помнишь, как мы с мамой делали «кораблики» из коры? — спросила она вдруг.
Он замер.
— Помню. Ты всегда хотела, чтобы они доплыли до другого берега. А они тонули через пять метров.
Варя засмеялась.
— Теперь я знаю почему. Мы их неправильно складывали. Слишком тяжёлые снизу.
Она достала из кармана маленький кораблик — аккуратно сложенный из плотной бумаги, с мачтой из спички и парусом из обрывка старой карты.
— Я сделала его сегодня. Специально для тебя.
Игнатий взял кораблик на ладонь. Он был крошечный, но крепкий.
— Куда поплывёт?
— К маме, — тихо ответила Варя. — Скажет ей, что мы нашли друг друга. И что всё в порядке.
Они вместе подошли к воде. Варя присела на корточки, осторожно опустила кораблик на волну. Тот качнулся, поймал ветер и медленно, но уверенно пошёл в открытое море.
Свет маяка зажёгся ровно в тот момент, когда кораблик скрылся из виду.
Луч прошёлся по воде, нашёл их лица, задержался на секунду — будто поздоровался.
И ушёл дальше — туда, где ждали другие корабли, другие люди, другие потерянные и найденные.
А они остались стоять на берегу — отец и дочь.
