Мария замерла. Её первая мысль была почти детской: «Так вот он какой». Не величественный, не сияющий, не тот, кого она мысленно соткала из писем, портретов и рассказов придворных сплетников. Просто человек. Довольно высокий, но уже не молодой, с заметной сединой в коротко остриженных волосах, с усталыми складками у глаз и с тем самым запахом — смесью лошадиного пота, мокрой шерсти, дыма костров и чего-то терпкого, мужского, звериного.
Генрих остановился в трёх шагах от неё, снял шляпу и бросил её на ближайший стул, словно это была таверна, а не покои королевы. Потом наконец посмотрел на неё — долго, внимательно, чуть прищурившись, как смотрят на незнакомую картину в галерее.
— Ну здравствуй, флорентийка, — произнёс он по-французски, и в голосе его не было ни торжественности, ни нежности, только какая-то хрипловатая, почти добродушная ирония. — Говорят, ты ждёшь меня уже полгода. Прости, что заставил.
Мария почувствовала, как щёки вспыхнули. Она сделала шаг вперёд, опустила глаза, как учили, и ответила тем самым отрепетированным, чуть певучим голосом:
— Sire… monseigneur… je suis heureuse de vous voir enfin.
Генрих вдруг коротко хмыкнул.
— По-французски говоришь лучше, чем я ожидал. Уже прогресс.
Он подошёл ближе. Запах стал невыносимо явственным. Мария невольно чуть отшатнулась — едва заметно, но он это уловил. Уголки его рта дрогнули в насмешливой улыбке.
— Не нравится? — спросил он прямо. — Ничего, привыкнешь. Я не из тех, кто каждый день купается в розовой воде. У меня королевство в осаде, гугеноты в Лангедоке, испанцы на границе, а казна пустая, как мой желудок последние трое суток. Так что прости, если благоухаю не по-флорентийски.
Мария молчала. Её сердце билось так сильно, что казалось — он сейчас услышит. Всё, что она готовила сказать, все изящные фразы, все грациозные жесты — вдруг стали нелепыми, как кружевная сорочка на крестьянке в поле.
Генрих тем временем расстегнул верхнюю пуговицу камзола, потянулся, хрустнув плечами, и оглядел комнату.
— Красиво у тебя. Слишком красиво. У меня в Лувре такого не увидишь… пока ты не приедешь.
Он снова посмотрел на неё — уже иначе, уже не как на картину, а как на женщину. Медленно провёл взглядом по её шее, по обнажённым плечам, по тонкому кружеву, сквозь которое просвечивала кожа, по жемчужной пудре, по тяжёлым серьгам, по всему этому тщательно выстроенному великолепию.
— Ты и правда хороша, — сказал он тихо, почти серьёзно. — Даже лучше, чем обещали послы. Они, кстати, врали про твой рост. Ты выше, чем я думал.
Мария не знала, что ответить. Комплимент был грубым, прямым, лишённым куртуазных завитушек — и оттого почему-то более настоящим.
Генрих вдруг шагнул к ней вплотную. Она почувствовала тепло его тела, услышала, как скрипит кожа сапог. Он наклонился и — без предупреждения, без всякого перехода — поцеловал её в губы. Коротко, сильно, с привкусом пыли и вина.
Мария вздрогнула, но не отстранилась.
Когда он отстранился, в его глазах уже не было усталости — только жадный, почти мальчишеский интерес.
— Ну что, королева моя, — сказал он, усмехаясь, — начнём знакомство заново? Только теперь без всей этой флорентийской мишуры. Сними хотя бы эти тапочки. А то я чувствую себя свиньёй в шелковом будуаре.
Он протянул руку — большую, грубую, с мозолями от поводьев и меча.
Мария посмотрела на эту руку секунду, другую.
Потом медленно, словно решаясь на прыжок в холодную воду, положила свою ладонь поверх его.
Пальцы Генриха сомкнулись — крепко, уверенно, почти болезненно.
— Вот так лучше, — сказал он. — А теперь пойдём. У меня в седельных сумах есть бутылка доброго гасконского. И кусок хлеба. Не королевский ужин, конечно… но зато честный.
И, не отпуская её руки, он повёл её к двери — прочь из благоухающих покоев, прочь от лепестков роз и жемчужной пудры, в коридор, где пахло дымом факелов и сырым камнем.
Мария шла за ним босиком, чувствуя, как холодный паркет обжигает ступни.
И впервые за все эти месяцы ожидания ей вдруг стало легко.
Потому что сказка кончилась.
А начиналась жизнь.
Мария шла за ним, чувствуя, как пол холодит босые ступни, а сердце стучит где-то в горле. Коридор казался бесконечным — факелы в железных держателях бросали длинные дрожащие тени, запах смолы и сырого камня смешивался с запахом Генриха, и от этого странного сочетания у неё кружилась голова.
Он не оглядывался, но пальцы его не отпускали её ладонь — крепко, почти собственнически. Они миновали несколько дверей, за которыми слышались приглушённые голоса, чей-то смех, звон посуды. Где-то вдалеке играла лютня — неровно, словно музыкант был уже пьян. Обычная жизнь дворца, не парадная, а та, что течёт за тяжёлыми портьерами.
Генрих наконец толкнул какую-то боковую дверь — не парадную, низкую, почти потайную. Они вошли в небольшую комнату, больше похожую на охотничий приют, чем на королевские покои: дубовый стол, заваленный картами, пергаментами и огрызками восковых свечей, два тяжёлых кресла, покрытых оленьими шкурами, камин, в котором ещё тлели угли, и узкая кровать под простым шерстяным покрывалом.
Здесь пахло иначе: дымом, кожей, старым вином и чем-то металлическим — может быть, доспехами, что лежали в углу.
Генрих отпустил её руку, подошёл к седельным сума́м, брошенным у стены, и вытащил оттуда глиняную бутыль и свёрток в промасленной ткани.
— Садись, — кивнул он на одно из кресел. — Или стой, если хочешь. Только не молчи. Молчать с тобой я не собираюсь.
Мария опустилась на край кресла, чувствуя, как шкура щекочет голые икры. Сорочка вдруг показалась ей слишком тонкой, слишком прозрачной для этого места. Она невольно обхватила себя руками.
Генрих заметил.
— Холодно? — спросил он, уже откупоривая бутыль зубами.
— Нет… просто… — Она запнулась. Французский вдруг снова стал чужим, шершавым. — Просто я не привыкла… так.
Он налил вино в две простые оловянные кружки, одну протянул ей.
— Пей. Это не яд, обещаю. Гасконское, настоящее. Лучше, чем вся ваша флорентийская сладкая водица.
Мария взяла кружку обеими руками. Вино оказалось тёплым, терпким, с привкусом ежевики и земли. Она сделала глоток — и закашлялась. Генрих рассмеялся — коротко, по-мужски, без злобы.
— Сразу видно, что не пила ничего крепче мальвазии. Ничего, научишься.
Он сел напротив, на второе кресло, широко расставив ноги, поставил локти на колени и посмотрел на неё так, словно видел впервые.
— Знаешь, почему я не приехал раньше? — спросил он вдруг серьёзно.
Мария покачала головой.
— Потому что боялся.
Слово упало тяжело, как камень в воду. Она подняла глаза.
— Боялся? Вы — король…
— Король, да. А ещё вдовец с кучей детей, с долгами, с войной за спиной и с репутацией… ну, ты слышала. — Он усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Я думал: приедет флорентийская принцесса, вся в жемчугах и кружевах, посмотрит на меня — грязного, старого, воняющего конюшней — и заплачет. Или хуже — начнёт строить из себя святую и молиться, чтобы Господь поскорее избавил её от такого мужа.
Мария молчала, глядя в кружку.
— А ты не заплакала, — продолжил он тише. — И не стала молиться. По крайней мере пока.
Он протянул руку и коснулся её запястья — уже мягче, чем в коридоре.
— Ты красивая. Очень. Но знаешь, что мне сейчас больше всего нравится? То, что ты босиком. И что у тебя дрожат пальцы. Значит, ты тоже… не железная.
Мария подняла взгляд. В камине вспыхнул уголёк, осветив его лицо — шрамы, морщины, усталые глаза, но в них была какая-то живая, почти мальчишеская искра.
— Я ждала вас, — сказала она наконец по-итальянски, забыв о французском. — Очень долго. И боялась тоже. Что вы… разочаруетесь.
Генрих улыбнулся — уже по-настоящему, тепло.
— Разочаруюсь? Девочка моя… — Он встал, подошёл к ней, наклонился и взял её лицо в ладони — грубые, тёплые, пахнущие дорогой. — Я уже разочаровывался в жизни тысячу раз. А в тебе — пока ни разу.
Он снова поцеловал её — теперь медленно, словно пробуя на вкус. Без спешки. Без королевского величия. Просто мужчина и женщина в комнате, где пахнет дымом и вином.
Когда он отстранился, Мария сама потянулась к нему — несмело, но решительно — и обняла за шею. Кружево сорочки зацепилось за грубую ткань его камзола.
— Тогда… — прошептала она, — не будем больше ждать.
Генрих тихо выдохнул.
— Чёрт возьми, флорентийка… ты меня погубишь.
И он подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила, — и понёс к узкой кровати под шерстяным покрывалом.
Дверь осталась приоткрытой. Где-то в коридоре всё ещё играла лютня. Но здесь, в этой маленькой комнате, начиналось нечто совсем другое — не сказка, не церемония, не союз двух корон.
Просто двое людей, которые наконец перестали бояться.
Ночь опустилась на Лионский дворец тихо, как снег. В маленькой комнате с камином уже не осталось ни одной свечи — только красноватые отблески углей дрожали на стенах, на грубых балках потолка, на телах двоих людей, которые наконец перестали притворяться королём и королевой.
Мария лежала на шерстяном покрывале, сбившемся в ком, волосы её разметались по подушке — тёмные, влажные от пота, пахнущие ирисом и теперь ещё чем-то новым, солоноватым, человеческим. Генрих полусидел, опираясь спиной о стену, одной рукой обнимал её за плечи, другой держал оловянную кружку, в которой ещё оставалось немного вина. Он пил медленно, задумчиво, глядя в огонь.
— Ты молчишь, — сказал он наконец. Голос был хриплый, но уже не от усталости, а от другого.
Мария повернула голову, прижалась щекой к его груди. Сердце его билось ровно, сильно — как барабан перед битвой.
— Я думаю… — прошептала она по-итальянски, потом поправилась, старательно подбирая французские слова: — Je pense… que c’est la première fois que je respire vraiment depuis des mois.
Генрих тихо засмеялся — грудной, тёплый смех, от которого задрожала её кожа.
— Дышишь? — переспросил он. — А я думал, ты сейчас начнёшь читать мне проповедь о грехе или о том, как мы должны были ждать официальной ночи после благословения папского легата.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза — близко, без страха.
— Я ждала легата полгода. И вас — ещё дольше. Хватит ждать.
Он провёл пальцем по её скуле, потом по губам — медленно, словно запоминая.
— Ты не такая, как я ожидал, флорентийка.
— А вы… — Она запнулась, потом улыбнулась — впервые по-настоящему, без придворной маски. — Вы совсем не такой, как на портретах. И не такой, как в письмах. Вы… живой.
Генрих отставил кружку на пол, повернулся к ней всем телом. Теперь в его глазах не было ни иронии, ни усталости — только что-то глубокое, почти нежное.
— Живой, говоришь? — Он наклонился, поцеловал её в висок, потом в висок ещё раз, потом спустился к шее. — Тогда давай жить, пока можем.
Он не торопился больше. Не было в нём той жадности первой встречи — теперь движения стали медленными, внимательными, словно он хотел запомнить каждую пядь её тела. Мария отвечала — сначала робко, потом смелее, обхватывая его плечи, впиваясь пальцами в спину, где под кожей проступали старые шрамы от сабель и пуль.
Когда они снова затихли, тяжело дыша, он притянул её к себе, укрыл покрывалом — грубым, пахнущим дымом и лошадьми.
— Завтра будет ад, — сказал он тихо, глядя в потолок. — Утром приедут советники, начнутся разговоры о приданом, о церемонии, о том, где мы будем жить, о детях, которых я должен тебе сделать законными наследниками… Всё это вернётся.
Мария положила ладонь ему на грудь.
— Пусть возвращается. Но сегодня… сегодня только мы.
Генрих повернул голову, посмотрел на неё долго.
— Знаешь, — произнёс он наконец, — я всю жизнь воевал. За корону, за веру, за женщин, за Париж… А сейчас впервые кажется, что я, может быть, воевал за вот это. За то, чтобы однажды вот так лежать и просто дышать рядом с кем-то, кто не боится меня настоящего.
Она улыбнулась в темноте.
— Тогда считайте, sire, что вы победили.
Он засмеялся — тихо, почти беззвучно.
— Чёрт возьми, Мария… Если ты будешь так говорить по-французски, я точно не отпущу тебя обратно во Флоренцию.
— Я и не собираюсь возвращаться, — ответила она серьёзно. — Теперь мой дом — здесь. С вами. Даже если вы пахнете дорогой и никогда не научитесь пользоваться флаконом с духами.
Генрих прижал её сильнее.
— Тогда спи, королева моя. Утро придёт слишком быстро.
Она закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, глубже. Камин почти потух, в комнате стало прохладнее, но ей было тепло — от его тела, от его руки, лежащей на её талии, от того простого, почти невозможного ощущения: она больше не ждёт.
Она уже здесь.
И он тоже.
