Машка выдержала паузу, наслаждаясь эффектом. Я уже хохотала в голос.
— Лен, ты бы видела их лица, — продолжила она. — Мужик побледнел, тётка эта рот открыла, как рыба, дети замерли. Я ещё таким голосом вежливым, знаешь, с улыбочкой: «Апартаменты, говорю, принадлежат Лидии Геннадьевне. Адрес могу написать. Она такие… предприимчивые услуги оказывает».
— И что? — я вытерла слёзы.
— А что! Они начали между собой шептаться. Видно, уже не первый раз “полный сервис” у Лидии Геннадьевны берут. Но тут я добавляю контрольный: «Кстати, договор у вас есть? Нет? Ну тогда вам особенно повезло — полиция очень любит такие истории».
Семейство собралось быстрее, чем я утром на работу. За пятнадцать минут исчезли пакеты, кастрюли, какие-то детские игрушки и даже коврик из прихожей — мой, между прочим! Я только и успела сказать:
— Коврик оставьте, он тут прописан!
Оставили. Видимо, поняли, что дальше торговаться опасно.
— А свекровь? — спросила я.
— О, это был отдельный спектакль, — Машка довольно прищурилась. — Через час перезванивает. Таким ангельским голосом: «Машенька, ты что-то звонила?»
А я ей: «Лидия Геннадьевна, а вы случайно мою квартиру в аренду не сдали?»
Тишина. Потом кашель. Потом:
— «Ну… это временно… люди хорошие… я хотела как лучше…»
— И? — я уже знала, что сейчас будет красиво.
— И я ей сказала: «Замечательно. Тогда завтра я иду в полицию — как хозяйка квартиры. А вы — как арендодатель. Думаю, налоговой тоже будет интересно, как вы “хотели как лучше”».
— Она что?
— Заплакала, Лен. По-настоящему. Сказала, что “невестка неблагодарная”, что “Матвей всё узнает”, что “она мать”.
А я ей спокойно: «Вот именно. Мать. А не риэлтор без лицензии».
Машка сделала глоток кофе и выдохнула:
— Знаешь, самое смешное? Матвей вернулся и сказал: «Мам, ну ты даёшь… В следующий раз хотя бы спроси».
— В следующий?! — я прыснула.
— Ага. Но я уже замки сменила. И табличку повесила: «Квартира не сдаётся. Даже если очень хочется».
Мы рассмеялись одновременно.
И я в который раз подумала: некоторым людям действительно нужен не психолог… а просто хороший участковый и налоговый инспектор.
Но на этом, конечно, всё не закончилось. С Лидией Геннадьевной никогда не заканчивается просто так.
— Думаешь, она успокоилась? — Машка хмыкнула. — На следующий день звонок в дверь.
— Только не говори…
— Она. С тортиком. С таким, знаешь, магазинным, где крем как пластилин, зато коробка золотая. Стоит, улыбается, глаза мокрые:
«Машенька, я пришла мириться. Мы же семья…»
Я уже видела эту сцену как на экране.
— И ты?
— А я — цепочку не снимаю. Дверь приоткрыла ровно настолько, чтобы торт оценить, и говорю:
«Лидия Геннадьевна, вы по какому вопросу? Примирение у нас по записи. Через нотариуса».
— Жестоко, — прыснула я.
— Зато эффективно. Она сразу тон поменяла.
«Ты что, меня как преступницу?»
А я ей: «Пока нет. Но вы очень стараетесь».
Лидия Геннадьевна вздохнула, сделала шаг вперёд — и тут заметила новую табличку на двери. Прочитала. Покраснела.
— «Это ты специально?»
— «Нет, — говорю, — это для клиентов. Чтобы больше не путались».
Торт, кстати, она так и не отдала. Развернулась и ушла, бурча что-то про неблагодарных невесток и испорченные нервы.
— А потом? — спросила я.
— А потом мне позвонила её подруга. Представляешь?
«Машенька, ну зачем ты так с Лидочкой? Она просто хотела помочь, заработать, у неё пенсия маленькая…»
— И ты?
— А я спросила: «Скажите, а если я вашу квартиру сдам без спроса — это тоже будет помощь?»
Связь почему-то сразу оборвалась.
Мы сидели молча пару секунд, потом Машка вдруг посерьёзнела.
— Знаешь, Лен… Я ведь раньше всё терпела. Думала — мать мужа, надо уступать, сглаживать. А вчера стою посреди кухни с чужими детьми и понимаю: если сейчас промолчу — дальше они мне уже расписание питания составят.
— Горничную назначат, — кивнула я.
— Вот именно. А я не горничная. Это мой дом.
Она улыбнулась — спокойно, уверенно. Уже не та Машка, что раньше извинялась за чужие выходки.
— Матвей, кстати, меня поддержал, — добавила она. — Сказал: «Если мама ещё раз что-то выкинет — я сам замки поменяю и табличку побольше повешу».
— Прогресс, — усмехнулась я.
— Да. Медленный. Но стабильный.
Она допила кофе и поднялась.
— Ладно, Лен. Пойду. Вдруг Лидия Геннадьевна ещё кому-нибудь “полный сервис” пообещала. А у меня теперь аллергия на сюрпризы.
Мы попрощались, а я ещё долго улыбалась.
Потому что иногда, чтобы навести порядок в жизни, не нужно скандалов.
Достаточно вовремя напомнить, чья это квартира — и кто в ней действительно хозяйка.
Прошла неделя. Я уже почти решила, что история исчерпала себя, но с Лидией Геннадьевной, как выяснилось, это невозможно по определению.
Машка позвонила мне поздно вечером.
— Лен… ты сейчас сидишь?
— Уже напряглась. Давай.
— Она объявила меня врагом семьи.
— Официально? — уточнила я.
— Почти. В семейном чате.
Я даже представила этот чат: Матвей, какие-то двоюродные тёти, троюродные племянники и, конечно, сама Лидия Геннадьевна — королева драмы.
— И что там? — спросила я.
— Сообщение длиной с “Войну и мир”. Про неблагодарную невестку, которая “выгнала людей с детьми”, “лишила мать дохода” и “разрушила доверие”.
— Классика жанра.
— А потом контрольный выстрел, — Машка понизила голос. — Она написала: «Раз так, я больше не считаю эту квартиру Машиной. Матвей — мой сын, значит, всё общее».
Я даже присвистнула.
— И тут, Лен, — Машка вдруг рассмеялась, — впервые за всё время в чате ответил Матвей.
— Ого.
— Одной фразой:
«Мам, квартира куплена Машей до брака. Документы у нотариуса. Если продолжишь — я выйду из чата».
— И?
— Чат взорвался. Тётя Нина писала, что “раньше так с матерями не поступали”. Дядя Коля — что “всё это из-за этих современных женщин”. А Лидия Геннадьевна… замолчала.
— Страшно, — сказала я.
— Очень. Обычно перед бурей.
И буря пришла. Через два дня.
— Она пришла с участковым, — сообщила Машка уже почти буднично.
— С… кем?!
— С участковым. Заявление написала. Что я, внимание, незаконно проживаю в квартире её сына.
Я не выдержала и расхохоталась.
— И участковый?
— Участковый оказался нормальным мужиком. Посмотрел документы, посмотрел на Лидию Геннадьевну и спросил:
«А вы, собственно, кто?»
— Браво.
— Она ему: «Мать!»
А он: «Это не основание для выселения».
После этого он вежливо, но настойчиво предложил ей “решать семейные вопросы без привлечения государственных органов”.
— И ушёл?
— Ушёл. А она осталась. Стояла в подъезде и плакала так, чтобы все слышали.
Машка вздохнула.
— Знаешь, Лен… мне её даже на минуту стало жалко. Но ровно до того момента, как она сказала:
«Я ещё докажу, что ты тут временно».
— И что ты?
— А я закрыла дверь. И впервые в жизни не почувствовала вины.
Она замолчала.
— Лен… а ведь это взросление. Не моё. Её.
Я улыбнулась, хотя она этого не видела.
— Добро пожаловать во взрослую жизнь, Маш. Там, где любовь не отменяет границ.
— И замков, — добавила она.
Мы попрощались.
А я подумала: некоторые люди всю жизнь путают заботу с контролем.
И очень злятся, когда им наконец объясняют разницу.
Прошёл месяц. И это был самый тихий месяц в Машкиной жизни за последние годы.
— Лен, ты не поверишь, — сказала она мне как-то утром, — Лидия Геннадьевна не звонит.
— Подозрительно, — ответила я. — Может, в засаде сидит.
— Я тоже так думаю. Потому что тишина от неё — это как штиль перед ураганом.
Но ураган пришёл не с той стороны, откуда мы ждали.
В субботу Машка поехала к своей маме, а Матвей остался дома. И вот вечером он ей звонит:
— Маш… тут мама заходила.
— Заходила — это как? — напряглась Машка.
— Ну… с чемоданом.
Пауза повисла такая, что можно было резать ножом.
— Матвей, — очень спокойно сказала Машка, — у нас в квартире живут только те, кто вписан в договор. Ты маму в договор вписывал?
— Нет… но она сказала, что ненадолго. Что ей тяжело одной. Что ты всё равно не против.
Машка закрыла глаза.
— Передай маме трубку.
Через секунду раздался тот самый голос — усталый, надломленный, с нотками мученицы:
— Машенька… я всего на пару дней… мне нужно отдохнуть… нервы…
— Лидия Геннадьевна, — Машка говорила ровно, без злости. — Мы это уже обсуждали. Если вы хотите жить с нами — давайте обсуждать правила. Если нет — пожалуйста, возвращайтесь домой.
— Значит, ты выгоняешь мать своего мужа? — голос мгновенно стал жёстким.
— Нет. Я не пускаю без договорённости. Это разные вещи.
— Матвей! — закричала она в трубку. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?!
Машка услышала, как Матвей вздохнул.
— Мам, — сказал он тихо, — поезжай домой. Мы приедем в гости на выходных.
И тут произошло неожиданное.
Лидия Геннадьевна заплакала. Не показательно. Не на публику. По-настоящему.
— Я просто хотела быть нужной… — прошептала она.
Машка замерла. Потом медленно ответила:
— Быть нужной — это не значит решать за других.
Пауза.
— Приезжайте к нам в гости. В гости. Не жить.
Чемодан, как потом рассказал Матвей, так и остался нераспакованным.
Через час Лидия Геннадьевна уехала.
— Знаешь, Лен, — сказала Машка уже мне, — я вдруг поняла одну вещь. Она не злодей. Она просто человек, который привык управлять, потому что боится остаться один.
— Но страх не даёт права ломать чужие двери, — сказала я.
— Именно. И я больше не собираюсь отдавать ей ключи от своей жизни.
В этот вечер Машка впервые за долгое время уснула спокойно.
А Лидия Геннадьевна…
Возможно, впервые в жизни начала учиться стучать.
