Марк просматривал записи с камер каждый вечер, после того как Лили засыпала.
Он не искал компромат. Он искал ответ.
На первом же дне стало ясно: София почти никогда не разговаривала с Лили «по-взрослому». Она не задавала вопросов в лоб, не просила «скажи слово», не хвалила за каждую попытку. Она просто… жила рядом. И комментировала мир так, будто Лили уже давно участвует в разговоре.
«Ой, смотри, этот помидор сегодня грустный… наверное, ночью ему приснился плохой огурец», — и Лили фыркала, прикрывая рот ладошкой.
«Знаешь, я думаю, ложки сегодня устроили забастовку. Видишь, как они не хотят ложиться в ящик? Придётся их уговаривать песенкой». И Лили начинала напевать ту самую мелодию без слов, которую София придумывала на ходу.
Самое страшное для Марка — он понял, что сам давно перестал так разговаривать с дочерью. Его речь стала правильной, осторожной, выверенной. Как будто он каждое слово взвешивал на аптекарских весах: «А вдруг она испугается? А вдруг замкнётся ещё сильнее?»
А София просто болтала. Глупо. Нелепо. Нежно. И каждый раз оставляла Лили место для ответа — даже если ответа не было. Просто ждала. Как будто молчание — это тоже нормально. Как будто тишина — это не приговор, а просто пауза.
На пятый день наблюдения Марк увидел сцену, от которой у него перехватило дыхание.
София сидела на полу в детской, вокруг — разбросанные карандаши и огромный лист ватмана. Лили рисовала что-то яростно-розовое.
— Это облако? — спросила София, наклоняя голову.
Лили помотала головой.
— А… дракон?
Снова нет.
— Тогда… это мама, которая танцует с облаками?
Рука Лили замерла. Карандаш выпал. Она долго смотрела на рисунок, потом медленно кивнула. Один раз. Очень сильно.
София не бросилась обнимать. Не заплакала. Просто положила ладонь рядом с маленькой рукой Лили на бумаге и тихо сказала:
— Она всегда танцевала красиво. Даже когда никто не видел.
Лили придвинулась ближе и положила голову Софии на плечо. А потом — почти шёпотом, но отчётливо:
— Она пела мне… колыбельную… про звёзды и кота…
Марк выключил монитор. Секунд тридцать он просто сидел в темноте кабинета, не дыша. Потом встал, подошёл к окну и долго смотрел на ночной город, в котором у него было всё — и ничего.
На следующее утро он впервые за полтора года не уехал в офис до рассвета.
Он спустился на кухню в семь утра. София как раз готовила блинчики в форме сердец (Лили недавно заявила, что «круглые уже надоели»). Лили стояла на табурете и командовала, куда лить тесто.
Марк кашлянул.
Обе обернулись.
— Доброе утро, — сказал он хрипло. — Можно… мне тоже попробовать нарисовать блинчик?
Лили посмотрела на него с подозрением, потом на Софию. Та чуть заметно кивнула.
Девочка протянула отцу бутылку с тестом.
— Только не делай квадратный, — серьёзно сказала она. — Квадратные грустные.
Марк почувствовал, как внутри что-то треснуло — не сломалось, а именно треснуло, как лёд весной, когда под ним уже течёт вода.
— Договорились, — ответил он. — Никаких квадратов.
София молча отодвинулась, давая ему место у плиты.
И в этой тесной, пахнущей ванилью и детским шампунем кухне миллиардер Марк впервые за долгое время не пытался ничего купить, проконтролировать или исправить.
Он просто стоял рядом со своей дочерью. И слушал, как она смеётся над его кривым блинчиком-сердцем.
А потом — почти шёпотом, но отчётливо — Лили сказала:
— Пап, а ты умеешь петь мамину колыбельную?
Марк закрыл глаза.
— Да, принцесса. Умею.
И впервые за эти страшные месяцы он не стал прятать слёзы.
Просто запел. Тихо. Фальшиво. Но правильно.
Потому что главное слово в этой колыбельной было не «звёзды» и не «кот».
Главное слово было «мы».
Прошли недели. Марк не торопился. Он знал: одно неверное движение — и хрупкое равновесие рухнет. Поэтому он просто был. Утром варил кофе (София научила его не пережаривать зёрна), днём иногда оставался дома вместо офиса, вечером читал Лили сказки — сначала молча, потом вполголоса, а потом уже вместе с ней.
София наблюдала за этим осторожно, как за диким зверем, которого впервые пытаются приручить. Она не лезла с советами, не говорила «вы молодец» или «ей это нужно». Просто продолжала быть той же: немного рассеянной, немного смешной, бесконечно терпеливой.
Однажды вечером, когда Лили уже спала, Марк нашёл Софию на террасе. Она сидела на качелях, завернувшись в плед, и смотрела на огни города внизу. В руках — кружка с остывшим чаем.
Он вышел, не включая свет.
— Можно? — спросил тихо.
Она кивнула, не оборачиваясь.
Они долго молчали. Только ветер шелестел в листьях искусственных пальм на крыше.
— Я установил камеры, — наконец сказал Марк. — Не потому что не доверял. Потому что… хотел понять. Как ты это сделала.
София чуть улыбнулась уголком губ.
— Ничего я не делала. Просто не боялась её молчания.
Марк опустил голову.
— А я боялся. Каждого дня.
— Знаю.
Ещё пауза.
— Она начала спрашивать про маму, — продолжил он. — Не напрямую. Но… рисунки. Сны. Колыбельные. Раньше она просто закрывалась, когда я пытался заговорить об этом.
София повернулась к нему. В темноте её глаза казались почти чёрными.
— Дети не боятся смерти. Они боятся, что взрослые боятся смерти. Когда ты перестаёшь прятать свою боль — она перестаёт прятать свою.
Марк сжал кулаки.
— Я думал… если я буду сильным, если не покажу слабость… она быстрее забудет. Выздоровеет.
— Забыть — это не выздороветь, — тихо ответила София. — Выздороветь — это помнить. И уметь жить дальше.
Он впервые посмотрел на неё по-настоящему долго. Не как на сотрудницу. Не как на человека, который «спас» его дочь. А просто — как на женщину, которая сидела рядом и не требовала ничего взамен.
— Почему ты осталась? — спросил он вдруг. — После всего, что было… после того, как я почти уволил тебя в первый месяц, потому что ты «слишком много поёшь и мало учишь дисциплине».
Она рассмеялась — коротко, тепло.
— Потому что Лили однажды нарисовала меня. С крыльями. Сказала: «Тётя София — когда ангелы уходят на пенсию, они становятся гувернантками». После такого сложно уйти.
Марк тоже улыбнулся — впервые искренне, без горечи.
— А я? — спросил он почти шёпотом. — Я тоже нарисован с крыльями?
София посмотрела на него внимательно.
— Нет. Ты пока без крыльев. Но… уже не падаешь.
На следующий день Лили впервые сама попросила пойти в парк. Не зоопарк, не аттракционы — просто парк. С качелями и утками.
Они пошли втроём.
Лили бежала впереди, размахивая пакетом с хлебом для птиц. Марк и София шли чуть позади.
В какой-то момент девочка остановилась у пруда, повернулась и вдруг протянула руки — одновременно к отцу и к Софии.
— Вместе! — сказала она требовательно. — Качели вдвоём не качаются.
Марк замер.
София взяла одну её руку. Он — вторую.
Они усадили Лили посередине старых деревянных качелей. Она вцепилась в верёвки. Они встали по бокам.
И раскачивали.
Сначала осторожно. Потом сильнее. Лили визжала от восторга, ветер трепал её волосы.
А когда качели взлетели особенно высоко, она вдруг закричала, перекрывая ветер:
— Папа! Тётя София! Мы летим! Как мама с облаками!
Марк споткнулся. Но не упал.
София поймала его взгляд поверх головы дочери. В её глазах не было жалости. Только тихое, спокойное «всё будет хорошо».
Он кивнул — едва заметно.
И они продолжали раскачивать.
Выше. Ещё выше.
Потому что в этот раз никто не боялся упасть.
Никто не боялся лететь.
Весна пришла неожиданно рано в том году. Снег сошёл за одну ночь, и город вдруг запахло мокрым асфальтом, цветущими вишнями и чем-то ещё — надеждой, наверное.
Лили уже не просто говорила. Она болтала без умолку, как будто наверстывала всё упущенное время. Иногда Марк ловил себя на том, что улыбается просто от звука её голоса — даже когда она спорила с Софией, почему единороги обязательно должны быть белыми, а не фиолетовыми с золотыми искрами.
Однажды в субботу утром Лили вбежала в гостиную с рисунком в руках. Огромный лист, на котором красовался дом — их дом, только с башней, как в сказке, и с тремя человечками на крыше.
— Это мы! — объявила она торжественно. — Папа, тётя София и я. Мы теперь семья с башней. Потому что в башне можно прятаться от грустных дней.
Марк взял рисунок. Пальцы чуть дрожали.
— А где мама? — спросил он тихо, хотя уже знал ответ.
Лили посмотрела на него очень серьёзно, как взрослая.
— Мама на небе. Но она иногда спускается, когда мы смеёмся очень громко. Тогда она сидит вот тут, — девочка ткнула пальцем в пустое место между двумя человечками на крыше, — и слушает.
София, которая чистила апельсины на кухне, замерла. Марк почувствовал, как горло сжимается.
— Тогда… — он сглотнул, — давай сделаем так, чтобы она могла спускаться почаще.
Лили кивнула, будто это было очевидно.
— Надо больше смеяться. И петь. И качаться на качелях. И делать блинчики-сердечки. И… — она задумалась, — и чтобы тётя София не уезжала никогда.
Последние слова упали как камень в тихую воду.
София медленно вытерла руки полотенцем. Подошла ближе.
— Лили… — начала она мягко.
Но девочка уже повернулась к Марку. Глаза огромные, решительные.
— Пап. Скажи ей. Скажи, что она теперь наша. Не просто гувернантка. Наша.
Марк посмотрел на Софию. Она стояла неподвижно, но в её глазах было что-то новое — не страх, не надежда, а… ожидание. Как будто она давно ждала именно этого момента, но не смела его приблизить.
Он встал. Подошёл к ней. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы Лили видела: он не прячется.
— София, — сказал он, и голос был ниже обычного. — Я… я не умею красиво говорить. Ты знаешь. Но Лили права. Ты давно уже не просто гувернантка. Ты… — он запнулся, поискал слово, — ты воздух в этом доме. Без тебя здесь было бы нечем дышать.
София молчала. Только уголки губ дрогнули.
— Я не прошу тебя бросать всё и становиться… кем-то другим, — продолжил он. — Но если ты захочешь остаться… не как сотрудница. А как… — он снова запнулся, — как часть нас. То я… мы… будем очень рады.
Лили не выдержала. Подбежала, обняла Софию за талию.
— Скажи да! Скажи дааа!
София опустилась на корточки, обняла девочку. Потом подняла глаза на Марка.
— Я уже давно сказала «да», — тихо ответила она. — Просто ждала, когда вы оба это услышите.
Марк выдохнул — будто с плеч свалился весь этот год.
Он протянул руку. София вложила в неё свою ладонь. Лили тут же накрыла их руки своей маленькой.
Трое. На одном рисунке. Под одной крышей. С пустым местом для той, кто иногда спускается, когда очень громко смеются.
А за окном уже цвели вишни — бело-розовые, почти как облака.
И где-то там, наверху, кто-то, наверное, улыбнулся.
Потому что в этот раз смех был действительно очень громким.
Лето пришло жарким и ленивым. Город раскалился, асфальт плавился под ногами, а кондиционеры в доме работали почти круглосуточно. Лили теперь ходила в садик — не элитный, с английским и йогой для трёхлеток, а самый обычный, ближайший к дому. Марк настоял. «Пусть у неё будут друзья, которые не знают, сколько у папы нулей на счёте», — сказал он однажды Софии, и та только кивнула, потому что поняла: это не про деньги. Это про то, чтобы Лили научилась делиться игрушками, а не только наследством.
По вечерам они часто устраивали «пикники на крыше». Искусственные пальмы убрали, зато поставили настоящий гамак, старый проектор и кучу подушек. Лили обожала смотреть мультики под звёздами — настоящими, не теми, что на экране. Марк научился отличать Большую Медведицу от Малой (София подсказывала шёпотом, когда он путался). А Лили придумывала свои созвездия.
— Вот это — созвездие Маминой Улыбки, — говорила она, показывая на россыпь звёзд. — А вон там — Папин Хмурый Взгляд, когда он думает о работе.
Марк делал вид, что обижается, а потом подхватывал её на руки и кружил, пока она не визжала от смеха.
Однажды в августе, когда воздух был густым от жары и запаха цветущей липы, София сказала за ужином:
— Я хочу вам кое-что показать.
Она достала из сумки маленькую коробочку — старую, потёртую, с потемневшей кожей. Внутри лежали фотографии. Не профессиональные, не постановочные. Просто моменты.
Молодая женщина с длинными волосами цвета спелой пшеницы смеётся, держа на руках крошечную Лили. Та же женщина целует Марка в щёку, пока он пытается читать газету. Они втроём на пляже — Лили засыпает у мамы на животе, а Марк смотрит на них так, будто весь мир умещается в этом кадре.
Лили взяла одну фотографию дрожащими пальчиками.
— Это… мама?
София кивнула.
— Я нашла их в старом альбоме у вашей бывшей домработницы. Она хранила их всё это время. Сказала: «Я думала, когда-нибудь они понадобятся».
Марк молчал долго. Потом протянул руку и взял снимок, на котором они втроём — он, его жена и крошечная Лили — стоят под дождём и смеются, потому что забыли зонтик.
— Я думал… я уничтожил все фотографии, — сказал он хрипло. — После аварии. Не мог смотреть.
София положила ладонь ему на запястье. Легко. Без давления.
— Иногда больно смотреть. Но без них больнее помнить.
Лили вдруг слезла со стула, подошла к Марку и обняла его за шею.
— Пап, можно повесить маму на стену? Не прятать. Чтобы она видела, как мы теперь смеёмся громко-громко.
Марк закрыл глаза. Сжал дочь в объятиях.
— Можно, принцесса. Можно всё.
На следующий день в гостиной появилась новая полка. Не дорогая дизайнерская — самая обычная, из ИКЕА, которую они собирали втроём, путаясь в инструкции и смеясь над тем, как Марк умудрился прикрутить ножку задом наперёд.
На полке стояли фотографии. Не все. Только самые живые.
