Миллионер стоял в дверном проёме, не двигаясь. Ни крика, ни резкого движения, ни даже изменения выражения лица. Просто смотрел.
Жена первой нарушила тишину — слишком громко, слишком торопливо:
— Дорогой… ты… ты же должен был быть в офисе до вечера… Это не то, что ты думаешь…
Он медленно перевёл взгляд с неё на мать. Та всё ещё стояла на коленях, но теперь уже не двигалась — просто опустила голову, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. На её спине, обхватив бабушку за шею тонкими ручонками, сидела четырёхлетняя Соня и молча смотрела на папу огромными глазами. Рядом, держась за подол бабушкиной юбки, стоял шестилетний Миша — и тоже молчал. Оба ребёнка выглядели не испуганными даже, а… какими-то очень тихими. Слишком тихими для их возраста.
Мужчина сделал один шаг вперёд. Потом ещё один. Подошёл к матери, очень аккуратно снял с её плеч Соню, поставил девочку на пол. Потом так же аккуратно поднял Мишу и посадил его рядом с сестрой. Только после этого протянул руку и помог матери подняться.
Она не смотрела ему в глаза. Только шепнула, почти беззвучно:
— Прости, сынок… я не хотела, чтобы ты…
Он не дал ей договорить. Положил ладонь ей на затылок, как делал в детстве, когда она плакала после смерти отца, и очень тихо сказал:
— Всё. Хватит.
Потом повернулся к жене.
Та уже приготовила целую речь: про то, что это разовая ситуация, что мама сама предложила, что она очень устала, что домработница сегодня не пришла, что вообще это не её обязанность ползать на коленях…
Он поднял ладонь. Всего один жест — и она замолчала на полуслове.
— Сколько раз? — спросил он спокойно.
Жена замялась.
— Я… не поняла…
— Сколько раз ты заставляла мою мать стоять на коленях и убирать в моём доме?
Молчание.
— Я жду ответ.
— Это… не постоянно… иногда… когда она сама…
Он снова поднял ладонь.
— Число.
Жена опустила глаза.
— …семь… может восемь…
Он кивнул, будто зафиксировал информацию.
Потом посмотрел на детей.
— Соня, Миша. Идите к бабушке в её комнату. Возьмите свои любимые игрушки и книжки. Побудете там пока, хорошо?
Дети молча кивнули и, держась за руки бабушки, быстро ушли по коридору. Мать пыталась что-то сказать, но он покачал головой: «Потом, мама. Иди».
Когда за ними закрылась дверь, в огромной гостиной остались только он и жена.
Он подошёл к ней вплотную. Говорил негромко, но каждое слово падало как камень.
— Ты сидела у меня на шее семь лет и считала, что это нормально. Ты сидела у моей матери на шее последние месяцы — и тоже считала, что это нормально. Больше этого не будет.
Жена попыталась возразить:
— Ты не понимаешь, я…
— Молчи, — сказал он без всякого повышения голоса, но от этого звука у неё по спине прошла дрожь. — Сейчас ты идёшь в спальню. Собираешь только личные вещи, которые купила на свои деньги до нашей свадьбы. Всё остальное — моё. Ключи от машины, которую я подарил — на стол. Карты — на стол. Телефон оставишь здесь. Через сорок минут за тобой приедет водитель и отвезёт в квартиру на набережной. Ту, что была у тебя до меня. Документы на развод пришлю завтра утром. Алименты на детей будут приходить вовремя и щедро. Больше от меня ты ничего не получишь. Никогда.
Она открыла рот, но он продолжил, не давая вставить слово:
— Если хоть раз, хоть словом, хоть намёком попытаешься настроить против меня детей — я сделаю так, что ты их больше не увидишь. Не потому что я злой. А потому что ты опасна. Поняла?
Она смотрела на него так, будто впервые увидела по-настоящему.
Он развернулся и пошёл к выходу из гостиной.
Уже в дверях, не оборачиваясь, добавил:
— И ещё. Моя мать с сегодняшнего дня живёт здесь как хозяйка дома. А ты… ты больше здесь не хозяйка. Даже бывшая.
Он вышел.
Через тридцать восемь минут чёрный Mercedes увёз её вещи и её саму.
А он поднялся на второй этаж, открыл дверь в комнату матери. Дети уже спали на её кровати, свернувшись калачиком по обе стороны от бабушки. Та не спала — сидела, гладила их по головам и тихо плакала.
Он сел рядом. Обнял её за плечи.
— Прости, мама. Я поздно заметил.
Она покачала головой.
— Это не твоя вина, сынок.
— Теперь будет по-другому, — сказал он. — Обещаю.
Она прижалась лбом к его плечу, как в детстве прижимался он.
А за окном начинался обычный зимний вечер — такой же, как тысячи других.
Только в этом доме он впервые за много лет стал по-настоящему тёплым.
Прошли недели. Дом изменился не сразу, но изменения были заметны в мелочах, которые копились и становились воздухом.
Мама больше не спрашивала разрешения войти в кухню. Теперь она готовила то, что хотела, и иногда даже заставляла сына есть «нормальную еду», а не те салаты из доставки, которыми он привык перебиваться. Дети снова начали бегать и кричать — не громко, как раньше, а так, как должны бегать дети: свободно, без оглядки, без ощущения, что кто-то сейчас скажет «тише, бабушка убирает».
По вечерам миллионер приходил домой не в семь, а в пять или даже в четыре. Иногда просто сидел с детьми на полу и строил из конструктора города, в которых никогда не бывал. Иногда молча смотрел, как мама учит Соню вязать простые петли, а Миша рядом рисует «самолёты, которые летают быстрее папиной машины».
Он не торопился с новыми отношениями. Не потому что боялся — просто понял, что торопиться больше некуда. Всё, что действительно важно, уже было здесь, в этом доме, и оказалось, что его можно потерять гораздо быстрее, чем заработать ещё один миллион.
Однажды вечером, когда дети уже спали, а мама ушла к себе смотреть старый советский фильм (она их обожала и называла «кино про настоящую жизнь»), он спустился в гостиную с бутылкой хорошего виски — той самой, которую хранил для «особого случая». Налил себе немного, сел в кресло и долго смотрел в тёмное окно.
Потом достал телефон и набрал номер адвоката.
— Добрый вечер, Сергей Николаевич. Да, по разводу… Нет, не передумал. Наоборот. Хочу, чтобы в соглашении было чётко прописано: мать моих детей имеет право видеться с ними только в моём присутствии или в присутствии моей матери. Никаких выходных наедине, никаких поездок без согласования. И ещё… алименты я оставляю на том уровне, о котором мы говорили, но если она хоть раз попытается использовать детей как рычаг давления — сумма уменьшается вдвое. Да, я серьёзно. Зафиксируйте это.
Он положил трубку.
Потом долго сидел в тишине.
В какой-то момент услышал лёгкие шаги. Обернулся — мама стояла в дверях в старом халате, который носила ещё когда он был школьником.
— Не спится? — спросила она тихо.
— Думаю.
Она подошла, села напротив в то самое кресло, где раньше всегда сидела жена.
— Знаешь, сын… я ведь не злюсь на неё. Не то чтобы совсем. Просто… мне её жалко. Она ведь тоже когда-то была маленькой девочкой, которая мечтала о красивой жизни. Только никто не объяснил ей, что красивая жизнь — это не про шубы и машины. Это про то, чтобы вечером кто-то обнял и сказал: «я рад, что ты здесь».
Он молчал.
Мама вздохнула.
— Но я не о ней сейчас. Я о тебе. Ты слишком долго молчал. Слишком долго терпел. Больше не молчи, хорошо? Если что-то не так — говори. Сразу. Нам с детьми это нужнее, чем любые деньги.
Он кивнул. Один раз, медленно.
Потом встал, подошёл к ней и поцеловал в макушку — так же, как она целовала его, когда он приходил домой весь в синяках после драк во дворе.
— Спасибо, мама.
— Иди спать, — ответила она. — Завтра воскресенье. Я обещала детям блины. А ты обещал им зоопарк.
Он улыбнулся — впервые за много месяцев по-настоящему, без тени усталости.
— Обещал. Значит, поедем.
На следующее утро в доме пахло блинами, свежесваренным кофе и детским смехом.
А за окном шёл снег — первый настоящий снег той зимы.
И миллионер, глядя, как его мать учит внуков правильно переворачивать блин на сковороде, а те хохочут, когда блин падает на пол, вдруг понял одну простую вещь:
всё, ради чего действительно стоило работать, уже было здесь.
И больше он не собирался это терять. Никогда.
Прошёл ещё месяц. Февраль в Осло выдался неожиданно мягким — снег таял быстрее, чем успевал лечь, оставляя после себя серые лужи и запах мокрого асфальта. Но в доме на окраине миллионера это уже мало кого волновало: внутри всегда было тепло.
Дети пошли в новую школу — обычную, муниципальную, а не ту элитную международную, куда их раньше записывала бывшая жена. Мама настояла: «Пусть учатся с нормальными детьми, а не с теми, кто уже в пять лет знает, сколько стоит папина яхта». Он сначала сопротивлялся, потом просто кивнул. И не пожалел.
По утрам теперь была традиция: все четверо завтракали вместе за большим кухонным столом. Никаких планшетов, никаких «папа, я занят». Даже если телефон вибрировал — он молча переворачивал его экраном вниз.
Однажды в субботу утром Соня прибежала к нему с рисунком: огромный дом, четыре человечка, над ними солнце с улыбающимся лицом. А сбоку — ещё один маленький человечек, отдельно, с грустным ротиком и без рук.
— Это кто? — спросил он, хотя уже понял.
— Это мама, — ответила Соня тихо. — Она теперь далеко. Ей грустно одной.
Он долго смотрел на рисунок. Потом аккуратно сложил его и убрал в ящик своего стола — туда, где хранил самые важные документы.
Вечером того же дня он впервые за всё время после развода набрал номер бывшей жены. Она ответила почти сразу — голос настороженный, но без прежней театральности.
— Алло?
— Это я.
Молчание. Потом:
— Что тебе нужно?
— Дети спрашивают о тебе. Соня нарисовала тебя сегодня. Отдельно от нас.
Снова тишина. Долгая.
— И что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она наконец. Голос дрогнул всего на полтона, но он услышал.
— Хочу, чтобы ты приехала в субботу через две недели. В 14:00. Только на два часа. Посидишь с ними в гостиной под присмотром мамы. Никаких подарков, никаких обещаний «мы скоро будем вместе». Просто побудешь с ними. Если начнёшь говорить гадости про меня или про бабушку — уйдёшь сразу, и больше таких встреч не будет.
Она молчала так долго, что он уже подумал — сбросила. Но потом тихо сказала:
— Хорошо. Я приду.
Он не ответил «спасибо». Просто:
— До свидания.
И положил трубку.
В назначенный день она пришла ровно в 14:00. Без макияжа, в простом пальто, без сумочки от кутюр. Дети сначала замерли в дверях, потом Соня сделала шаг вперёд и обняла её за ноги. Миша стоял чуть дальше, но тоже подошёл и уткнулся в её колени.
Мама сидела в кресле в углу гостиной, вязала и делала вид, что полностью поглощена узором. Но глаза её не отрывались от троицы на диване.
Два часа пролетели быстро. Никаких скандалов, никаких слёз (по крайней мере, на виду). Когда время подошло к концу, бывшая жена встала, присела на корточки перед детьми и сказала:
— Я вас очень люблю. И всегда буду любить. Но сейчас так лучше. Для всех.
Соня кивнула, будто уже всё поняла. Миша просто обнял её ещё раз, крепко-крепко.
Она вышла, не попрощавшись ни с ним, ни с его матерью. Только на пороге обернулась и посмотрела на него долгим взглядом. В нём не было ни злости, ни мольбы — только усталое принятие.
Дверь закрылась.
Он подошёл к маме, которая уже убирала чашки из-под чая.
— Всё нормально? — спросил он.
Она кивнула.
— Нормально. Она сегодня была настоящей. Первый раз за много лет.
Он обнял её сзади — коротко, но крепко.
— Спасибо, что была здесь.
— Куда я денусь, — ответила она и похлопала его по руке. — Идите лучше к детям. Они ждут папу, чтобы построить замок из подушек.
Он улыбнулся и пошёл в гостиную.
А за окном уже темнело. В Осло начинался обычный февральский вечер — холодный, сырой, но почему-то очень уютный.
Потому что внутри дома горел свет.
И в этом свете было всё, что действительно нужно.
