Я припарковалась через два дома, чтобы меня не было сразу видно из окон. Машина мужа стояла во дворе, как всегда — аккуратно, под старой яблоней. Ничего необычного. Свет в кухне горел, занавески слегка колыхались от сквозняка. Обычная картина.
Я просидела так минут сорок, уже начала мёрзнуть и ругать себя за эту дурацкую затею, когда вдруг из дома вышла… не свекровь.
Сначала я даже не поняла, кто это. Молодая женщина, лет двадцати восьми — тридцати, длинные тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, в домашнем спортивном костюме и тапочках. Она вышла на крыльцо, закурила, постояла, глядя куда-то в сторону соседского участка, а потом вернулась внутрь.
Сердце у меня ухнуло куда-то вниз и обратно. Кто это? Сестра? Племянница? Почему муж никогда не упоминал, что у его матери кто-то живёт?
Я сидела, вцепившись в руль, и пыталась вспомнить: за все годы знакомства со свекровью я ни разу не слышала о том, чтобы у неё кто-то жил под одной крышей. Она всегда подчёркивала, что «хочет тишины и покоя», «не любит чужих людей в доме». Даже когда мы приезжали с детьми (которых, к слову, она видела редко и без особого восторга), она никогда не оставляла нас ночевать — говорила, что «кровать старая, места мало».
Через двадцать минут та же девушка вышла снова — уже в куртке, с небольшой спортивной сумкой через плечо. Села в старую «Ладу», припаркованную у забора, и уехала.
Я не выдержала.
Вышла из машины, быстро прошла к калитке. Дверь дома была не заперта — только прикрыта. Я толкнула её и вошла.
В прихожей пахло жареной картошкой и чем-то сладким, вроде ванили. Из комнаты доносились голоса — тихие, но отчётливые. Мужской и… детский?
Я замерла.
— …ну всё, давай, ложись уже, герой дня, — голос мужа, мягкий, почти ласковый. Такой, каким он говорил со мной только в самом начале наших отношений.
— Пап, а ты завтра придёшь? — тоненький детский голос, мальчик лет пяти-шести.
Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Завтра воскресенье, конечно приду. Мы с тобой машинку доделаем, помнишь?
— А мама тоже будет?
Пауза. Долгая.
— Мама… мама сегодня устала. Но я ей передам, что ты её очень любишь, ладно?
Я сделала шаг назад — и наступила на скрипучую половицу.
Всё стихло.
Через секунду в коридоре появился муж. В домашней футболке, в которой он обычно ходил только у нас дома. Без очков. Волосы растрёпаны. Лицо — белее мела.
Он смотрел на меня секунд пять, будто не мог поверить, что я реальна.
— Катя…
Я не ответила. Просто развернулась и пошла к выходу.
Он догнал меня уже у машины.
— Подожди. Пожалуйста. Дай объяснить.
Я остановилась, но не обернулась.
— Сколько ему лет?
Он молчал.
— Сколько ему лет, Серёжа?
— Пять с половиной, — голос у него дрожал. — Почти шесть.
Я наконец повернулась.
— То есть всё это время… пока я ждала тебя по вечерам, пока я готовила ужин, пока я думала, что у нас просто «бытовые проблемы»… у тебя была другая семья? В двадцати минутах езды от нас?
Он опустил голову.
— Это не другая семья. Это… это было ошибкой. Давно. Ещё до того, как мы с тобой поженились. Я не знал, что она беременна. Узнал уже потом. Когда всё было поздно.
— И ты решил просто… молчать? Шесть лет?
— Я хотел рассказать. Много раз. Но каждый раз… — он запнулся. — Каждый раз казалось, что ты уйдёшь. И я потеряю и тебя, и его.
Я смотрела на него и не узнавала. Совсем.
— А она? — спросила я тихо. — Та, что сегодня уехала?
— Она… она не живёт здесь постоянно. Приезжает, когда может. Работает вахтами. Свекровь помогает с ребёнком.
— Твоя мама знала. Всё это время знала. И молчала. И принимала тебя каждый день. И смотрела мне в глаза, когда мы приезжали.
Он кивнул. Один раз. Медленно.
Я открыла дверь машины.
— Катя, пожалуйста…
— Не сейчас, — сказала я. Голос был чужой. — Не сейчас.
Я села за руль. Завела мотор. Он стоял и смотрел, как я уезжаю, не двигаясь с места.
Когда я выехала на трассу, только тогда разрешила себе заплакать.
Но даже слёзы были какие-то неправильные. Не от боли. От пустоты.
Потому что я вдруг поняла: весь наш брак, все эти годы, все наши «идеальные» фотографии в соцсетях — были построены на том, что я просто не знала правды.
А теперь знаю.
И что с этим делать — я пока не имела ни малейшего представления.
Я ехала домой медленно, будто боялась, что если прибавлю скорость, всё окончательно развалится. В голове крутились обрывки: его «До вечера, любимая», детский голос «Пап, а ты завтра придёшь?», свекровь, которая всегда смотрела на меня с лёгкой жалостью и никогда не спрашивала, когда мы заведём детей. Теперь понятно почему.
Дома было тихо. Слишком тихо. Я прошла на кухню, включила свет — и увидела на столе его кружку с недопитым кофе. Обычная, с надписью «Лучший муж». Подарок от меня на третью годовщину. Пальцы сами сжались в кулак.
Я не стала ничего ломать. Просто села на пол, прислонилась спиной к кухонному шкафчику и просидела так часа два. Телефон вибрировал без остановки — сначала сообщения, потом звонки. Я не отвечала.
В какой-то момент пришло голосовое от него. Длинное. Я всё-таки послушала.
«Катя… я знаю, что ты меня сейчас ненавидишь. И имеешь полное право. Я не собираюсь оправдываться, потому что оправданий нет. Просто… когда я узнал про беременность, мне было двадцать семь. Я был в панике. Она сказала, что справится сама, что ей никто не нужен. Я поверил. Потом родился сын. И каждый раз, когда я его видел, я понимал, что уже не смогу просто исчезнуть из его жизни. Я пытался быть честным с тобой. Много раз. Но каждый раз трусил. Потому что терять тебя — это было бы хуже всего. Я знаю, что звучит подло. Потому что я терял тебя каждый день, пока молчал. Прости. Если захочешь поговорить — я приеду. Если захочешь, чтобы я ушёл — тоже приеду и уйду. Всё, что скажешь. Я просто… я люблю тебя. И его люблю. И не знаю, как теперь жить с этим всем одновременно».
Я прослушала дважды. Потом удалила.
Ночью я не спала. Утром, часов в семь, услышала, как ключ поворачивается в замке. Он вошёл тихо, будто боялся разбудить кого-то. Поставил сумку в коридоре. Прошёл на кухню. Увидел меня — я сидела за столом в той же одежде, в которой вчера уехала.
— Ты не спала? — спросил он хрипло.
— Нет.
Он сел напротив. Не близко. Руки положил на стол ладонями вниз, как будто сдаётся.
— Я вчера у него остался. Он плакал. Спрашивал, почему мама не пришла ночевать. Я сказал, что ты заболела. Он нарисовал тебе открытку. Она в машине.
Я молчала.
— Я не буду просить прощения ещё раз. Ты уже всё слышала. Просто скажи, что делать дальше.
Я долго смотрела на него. На человека, с которым я собиралась стареть. С которым планировала отпуск в Турции следующим летом. Который знал, как я плачу во сне, когда снится детство. Который покупал мне мои любимые конфеты, даже когда мы ссорились.
— Я хочу увидеть его, — сказала я наконец.
Он вздрогнул. Не ожидал.
— Зачем?
— Потому что это уже часть моей жизни. Хочу ли я этого или нет — уже не важно. Он существует. И он зовёт тебя папой. А я… я шесть лет была женой человека, у которого есть сын, о котором я не знала. Я не могу просто вычеркнуть это.
Он кивнул. Медленно.
— Когда?
— Сегодня. Сейчас. Пока я не передумала.
Он встал. Протянул руку — не чтобы помочь подняться, а просто так, по привычке. Я не взяла. Встала сама.
Мы ехали молча. Двадцать минут, которые раньше казались пустяком, теперь тянулись вечностью.
Когда мы подъехали, свекровь вышла на крыльцо. Увидела меня — и не удивилась. Только опустила глаза.
— Он в комнате, — сказала она тихо. — Рисует.
Я вошла.
Мальчик сидел на полу, вокруг — разноцветные машинки из конструктора. Увидел отца — улыбнулся. Увидел меня — замер. Посмотрел вопросительно на Серёжу.
— Это… тётя Катя, — сказал муж. Голос срывался. — Она… пришла познакомиться.
Ребёнок встал. Подошёл ближе. Протянул мне рисунок — кривоватый грузовик с сердечками вместо колёс.
— Это тебе. Папа сказал, что ты заболела. Выздоравливай.
Я взяла листок. Пальцы дрожали.
— Спасибо, — прошептала я. — Очень красивый.
Он улыбнулся — точь-в-точь как Серёжа в детстве на старых фотографиях.
И в этот момент я поняла, что ненависть, которую я вчера чувствовала, уже куда-то ушла. Осталась только огромная, выжигающая усталость. И странное, болезненное чувство: этот маленький человек — не виноват. Совсем.
А дальше… дальше я пока не знала.
Но я стояла в этом доме, держала в руках его рисунок — и впервые за сутки почувствовала, что дышу. Не легко. Не свободно. Но дышу.
Мы вернулись домой уже ближе к вечеру. Мальчик — его звали Миша — обнял отца на прощание так крепко, как будто знал, что это не обычный день. Свекровь стояла в дверях, не вмешиваясь, только тихо сказала мне на выходе:
— Если что понадобится… я всегда здесь.
Я не ответила. Не потому что злилась. Просто слов не было.
В машине Миша оставил мне ещё один рисунок — уже в конверте из тетрадного листа, сложенного пополам. На нём была нарисована семья: папа, мальчик и две женщины. Одна с длинными волосами (это, видимо, его мама), другая с короткой стрижкой, как у меня. Над ними солнце с улыбающимся лицом и надпись корявыми буквами: «Всем выздоравливать».
Серёжа молчал всю дорогу. Только когда мы заехали в гараж, он наконец спросил:
— Ты останешься ночевать дома?
— Пока не знаю.
Он кивнул, как будто другого ответа и не ждал.
Я ушла в спальню, закрыла дверь. Он не стал стучать. Просто принёс мне чай через полчаса и поставил на тумбочку. Потом ушёл на диван в гостиную.
Ночью я не спала снова. Лежала и смотрела в потолок. В голове крутились варианты, один страшнее другого:
– уйти прямо завтра, собрать вещи и исчезнуть;
– простить и попытаться жить дальше, как будто ничего не изменилось (самый невозможный);
– развестись, но сохранить контакт с Мишей — потому что он уже успел влезть мне в сердце за эти несколько часов;
– заставить Серёжу выбрать: или мы, или они (но я уже знала, что он не сможет выбрать, и это будет вечная пытка для всех).
Утром я встала раньше него. Сварила кофе — две чашки, по привычке. Когда он вошёл на кухню, босой, с красными глазами, я протянула ему одну.
— Садись.
Он сел. Очень осторожно, будто боялся спугнуть.
— Я думала всю ночь, — начала я. — И поняла одну вещь. Я не могу тебя простить. Пока не могу. Может, никогда не смогу по-настоящему. Но я также не могу просто взять и вычеркнуть тебя из своей жизни. И… его тоже.
Он поднял взгляд. В глазах — смесь надежды и ужаса.
— Я хочу, чтобы ты продолжал ездить к нему. Каждый день, если нужно. Чтобы он не чувствовал, что папа вдруг пропал. Но при этом… — я сделала паузу, потому что дальше было самое сложное. — При этом я хочу, чтобы ты жил здесь. Со мной. Пока мы не разберёмся, что дальше.
— Ты серьёзно?
— Да. Но с условиями. Жёсткими.
Он кивнул так быстро, что чуть не опрокинул кофе.
— Назови.
— Первое: никаких тайн. Никогда больше. Если что-то происходит — говоришь сразу. Даже если страшно.
— Хорошо.
— Второе: я буду иногда ездить с тобой. Не каждый раз. Но иногда. Чтобы он привык ко мне. Чтобы я привыкла к нему. И чтобы твоя мама наконец перестала смотреть на меня как на чужую.
— Она… она просто боялась, что ты уйдёшь и заберёшь меня с собой.
— Я знаю. Но теперь это не её дело.
Он молчал, ждал третьего.
— Третье… — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если через полгода, год, два — я пойму, что не могу с этим жить, я уйду. Без скандалов. Без делёжки имущества. Просто уйду. И ты не будешь меня удерживать. Обещаешь?
Он долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.
— Обещаю.
Я встала, подошла к окну. Снаружи шёл мелкий февральский дождь. Всё было серым, мокрым, безнадёжным. И в то же время — живым.
— Тогда начнём с малого, — сказала я. — Сегодня вечером поедем к нему вместе. Возьмём пиццу. И посмотрим, как он будет есть половину твоей порции, как обычно.
Серёжа улыбнулся — впервые за эти сутки по-настоящему.
— Он всегда так делает. Говорит, что «папина пицца вкуснее».
Я не ответила. Но уголки губ сами дёрнулись вверх. Совсем чуть-чуть.
Мы стояли у окна вдвоём и смотрели, как дождь стучит по стеклу. Не обнимаясь. Не разговаривая. Просто рядом.
И это было первое утро, когда я не чувствовала, что задыхаюсь.
