Эмма медленно опустилась на стул, будто боялась, что он её не выдержит. Я поставила перед ней кружку с горячим чаем — тем самым, который только что налила себе, — и села напротив. Мы молчали почти минуту. Только дождь барабанил по стеклу и где-то в подъезде хлопнула дверь.
— Сколько раз уже? — наконец спросила я.
Она не ответила сразу. Только провела пальцем по краю кружки, собирая капельки конденсата.
— Не считала, — тихо сказала она. — Сначала думала — один раз, случайно, нервы… Потом второй… потом просто перестала считать. Сегодня он… он сказал, что если я ещё раз открою рот про его «друзей», то вообще…
Голос сорвался. Она быстро отвернулась к окну.
Я почувствовала, как внутри что-то переключается. Не жалость. Не страх. Злость — холодная, чёткая, как лезвие.
— Завтра вечером ты придёшь сюда снова, — сказала я. — Но уже не так. Ты придёшь с сумкой, как будто уезжаешь на пару дней к подруге. Оставишь телефон дома. Я возьму твой.
Эмма посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Он ведь даже не заметит. Мы же одинаковые. Особенно если я надену твою одежду, твои духи, буду двигаться так же, как ты последние месяцы — тихо, осторожно, чуть сгорбившись. Он привык видеть жертву. А увидит… меня.
Она сглотнула.
— А если он…
— Если он поднимет руку — я не буду падать. Не буду плакать. Не буду просить прощения. Я посмотрю ему в глаза и спрошу очень спокойно: «Тебе правда кажется, что это сработает со мной?»
Эмма вдруг коротко, нервно засмеялась. Смех быстро перешёл в всхлип.
— Ты сумасшедшая.
— Мы обе сумасшедшие, — ответила я. — Просто ты слишком долго притворялась нормальной.
Мы проговорили почти до четырёх утра.
План был простым и от этого ещё более жутким.
На следующий вечер Эмма действительно пришла — уже с небольшой спортивной сумкой и красными глазами от слёз и бессонницы. Мы переоделись. Она надела мою домашнюю толстовку и джинсы, я — её платье, то самое, в мелкий цветочек, которое она надевала, когда хотела его «не злить». Я накрасилась так же, как она обычно: чуть ярче, чем мне нравится, чтобы скрыть синяки. Надела её кольцо. Её часы. Даже заколку с жемчужинкой, которую она носила каждый день.
Перед тем как уйти, она схватила меня за руку.
— Если станет страшно — просто уйди. Позвони мне. Я приеду.
Я покачала головой.
— Не станет страшно. Мне уже не страшно. Мне интересно.
Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем самым, которым мы в детстве обменивались, когда знали что-то, чего не знал никто другой.
А потом ушла.
Я осталась одна в её квартире.
Ключ повернулся в замке около одиннадцати вечера.
Он вошёл молча. Снял ботинки. Бросил куртку на вешалку. Я стояла в кухне спиной к нему, мыла посуду — ровно так, как делала бы Эмма.
— Ты где была? — голос низкий, уже с той знакомой тяжёлой интонацией.
Я не обернулась сразу. Досчитала до пяти. Медленно вытерла руки полотенцем. И только тогда повернулась.
Он замер.
Что-то в моём взгляде его насторожило. Не страх. Не покорность. Просто… спокойствие. Слишком полное.
— Я дома, — ответила я тихо. Голосом Эммы. Интонацией Эммы. — А ты где был?
Он прищурился.
— Ты сегодня какая-то… другая.
Я улыбнулась. Очень медленно. Очень нежно.
— Может, я наконец проснулась.
Он шагнул ближе. Я не отступила.
— Что ты сказала?
Я наклонила голову чуть набок — точь-в-точь как Эмма, когда нервничала. Только сейчас в этом жесте не было ни капли нервов.
— Я сказала, — повторила я, глядя прямо ему в глаза, — что сегодня ты будешь очень удивлён.
Он засмеялся. Коротко, зло.
А потом поднял руку.
И вот тогда я сделала то, чего Эмма никогда не делала.
Я поймала его запястье. С силой, которой у «жертвы» быть не должно.
И очень тихо, почти ласково сказала:
— Больше. Никогда. Так. Не делай.
Его лицо начало медленно меняться.
Сначала недоумение.
Потом злость.
А потом — страх.
Настоящий.
Потому что он вдруг понял: перед ним не та женщина, которую он бил годами.
Перед ним кто-то, кто ждал именно этого момента.
И кто совсем не собирается проигрывать.
Дождь за окном усилился.
А в квартире стало очень тихо.
Только наше дыхание. И его постепенно ускоряющийся пульс под моими пальцами.
Он дёрнулся, пытаясь вырвать руку. Сильно. Как привык — резко, грубо, уверенный, что всё закончится так же, как всегда: она отшатнётся, съёжится, начнёт бормотать «прости, я не хотела».
Но я не отпустила.
Пальцы сжались сильнее. Не до боли — пока. Просто достаточно, чтобы он почувствовал: это не игра в силу воли. Это физика.
— Пусти, — процедил он сквозь зубы.
Я улыбнулась той самой улыбкой Эммы — мягкой, чуть виноватой, которой она его умиротворяла сотни раз. Только теперь в глазах не было ни капли вины.
— А если не пущу? — спросила я почти шёпотом. — Что тогда сделаешь?
Он рванулся ещё раз — сильнее. Я шагнула вперёд одновременно с ним, используя его же импульс. Мы оказались почти вплотную. Его лицо — в десяти сантиметрах от моего. Я видела каждую пору, каждую каплю пота, которая уже выступила на висках.
— Ты… что за херню ты несёшь? — в его голосе впервые за всё время, что я его знала (а я знала его слишком хорошо через рассказы Эммы), появилась трещина. Неуверенность.
— Я? — я чуть наклонила голову, как будто действительно задумалась. — Я просто стою на своей кухне. Мою посуду. Жду мужа. А он пришёл и решил, что сегодня снова можно поднять руку. Только вот… — я медленно, очень медленно подняла вторую руку и коснулась его щеки кончиками пальцев. Он вздрогнул. — …сегодня немного другие правила.
Он ударил.
Не раздумывая — рефлекторно, как делал всегда.
Кулак полетел к моему лицу.
Я отклонилась ровно настолько, чтобы он промахнулся на пару сантиметров. А потом, пока его рука ещё была в воздухе, я резко крутанула его запястье наружу — тем самым приёмом, который мы с Эммой отрабатывали в спортзале лет пять назад «на всякий случай». Он зашипел от боли, тело само пошло вперёд, чтобы снять напряжение с сустава. Я использовала этот момент: подшагнула, подставила бедро и толкнула его вниз — не сильно, но точно.
Он рухнул на колени. Посуда на сушилке жалобно звякнула.
Я не отпустила руку. Стояла над ним — в её платье, с её заколкой в волосах, пахнущая её духами. Но смотрела сверху вниз уже совсем не её взглядом.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала я спокойно. — Ты даже не спросил, почему я сегодня не боюсь. Почему не плачу. Почему не извиняюсь. Ты просто привык, что так и должно быть. А теперь… теперь тебе придётся привыкать к новому.
Он попытался встать. Я надавила коленом ему на плечо — не сильно, но достаточно, чтобы он остался на месте.
— Эмма… — прохрипел он. — Ты что, совсем ебанулась?
Я рассмеялась. Тихо. Почти нежно.
— О, нет. Эмма бы сейчас уже плакала в углу. А я… я не Эмма.
Его глаза расширились.
Я наклонилась ближе. Так близко, что мои губы почти касались его уха.
— Привет, — прошептала я. — Меня зовут не Эмма. И я пришла не мириться. Я пришла забрать всё, что ты у неё отбирал. Каждый синяк. Каждый страх. Каждый раз, когда она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Всё это теперь твоё. Поздравляю.
Он дёрнулся изо всех сил. Я отпустила руку — резко, внезапно. Он отлетел назад, ударился спиной о кухонный стол, с грохотом упала миска.
Я выпрямилась. Сняла с пальца её обручальное кольцо. Положила его на стол перед ним — аккуратно, как кладут сдачу в магазине.
— Передашь ей, когда увидишь. Скажешь — она свободна. И если хоть раз… — я сделала паузу, чтобы он успел вдохнуть, — …хоть раз подумаешь её искать, я вернусь. И в следующий раз я не буду такой доброй.
Он смотрел на кольцо. Потом на меня. В его глазах было всё сразу: ярость, страх, непонимание, ненависть. Но больше всего — растерянность. Он правда не знал, что делать.
Я развернулась, взяла с вешалки её плащ. Надела. Подошла к двери.
На пороге обернулась.
— Ах да. Ещё одно. Если решишь кому-нибудь рассказать, что «жена сошла с ума»… — я улыбнулась шире. — …тебе никто не поверит. Потому что все видели только одну Эмму. Ту, которая молчит. Ту, которая терпит. А я… я просто исчезну. Как будто меня и не было.
Дверь за мной закрылась мягко. Щелчок замка прозвучал в тишине подъезда особенно громко.
Дождь всё ещё лил.
Я спустилась по лестнице, не торопясь.
В кармане завибрировал телефон — мой настоящий телефон. Сообщение от Эммы.
«Ты жива?»
Я написала в ответ одно слово.
«Жива.»
И добавила смайлик — тот самый, который она всегда ставила в конце своих сообщений мне.
А потом выключила телефон.
Пусть подумает.
Пусть боится.
Пусть привыкает к новой реальности.
Потому что теперь он знает: в темноте может стоять не жертва.
А зеркало.
Которое смотрит в ответ.
Я вышла из подъезда, и дождь сразу ударил в лицо — холодный, настойчивый, будто хотел смыть с меня весь этот вечер. Плащ Эммы промок за минуту, но мне было всё равно. Я шла быстро, не оглядываясь, чувствуя, как внутри медленно разжимается тугой узел, который сидел там с того момента, как я увидела её синяки.
Телефон в кармане снова завибрировал. Я достала его только на углу, когда завернула за дом и скрылась от окон их квартиры.
Сообщение от Эммы:
«Он звонил. На мой старый номер. Молчал в трубку целую минуту. Потом бросил. Я не ответила.»
Я написала:
«Пусть молчит. Пусть привыкает к тишине. Ты где?»
«У тебя. Сижу на кухне. Кот на коленях. Чай остыл. Кажется, я впервые за три года не жду, что сейчас откроется дверь и…»
Она не дописала. Не нужно было.
Я ответила:
«Я иду домой. Через двадцать минут буду. Не открывай никому, кроме меня.»
И добавила:
«Ты сегодня спишь спокойно. Всё.»
Дальше я просто шла.
Дома Эмма действительно сидела на моей кухне — в моей толстовке, с мокрыми от слёз ресницами, но уже без того затравленного взгляда. Кот мурлыкал у неё на коленях, как маленький мотор. Когда я вошла, она подняла голову и долго смотрела на меня — будто видела впервые.
— Ты… в порядке? — спросила она хрипло.
Я сняла её плащ, повесила на крючок. Села напротив.
— В полном. А ты?
Она кивнула. Медленно. Потом вдруг протянула руку через стол и взяла мою ладонь в свою. Мы сидели так молча, пальцы переплетены — одинаковые пальцы, одинаковые линии на ладонях. Только у неё на запястье ещё темнели следы, а у меня — свежие красные полосы от того, как я сжимала его руку.
— Он правда поверил? — тихо спросила она.
— Сначала нет. Потом — да. Когда я сняла кольцо и положила на стол.
Эмма коротко выдохнула — почти смешок.
— Знаешь… я всегда думала, что если однажды решусь уйти, то буду плакать, собирать вещи в панике, бояться каждого шороха. А сейчас… я просто сижу здесь. И мне не страшно. Совсем.
Я сжала её пальцы сильнее.
— Потому что теперь страшно ему.
Мы просидели так до утра. Говорили обо всём и ни о чём. О детстве, о том, как в пятом классе нас наказали за то, что подменились на контрольной. О том, как она влюбилась в него на третьем курсе, потому что он умел красиво говорить. О том, как эта красота постепенно превратилась в оружие.
Когда небо за окном начало светлеть, Эмма вдруг сказала:
— Я хочу развод. Официально. Без его разрешения. Без его «давай поговорим». Просто — чтобы точка.
— Сделаем, — ответила я. — Завтра же пойдём к адвокату. Я знаю одного. Он специалист по таким историям.
Она кивнула.
А потом добавила, почти шёпотом:
— И… спасибо. Что была мной. Лучшей версией меня.
Я покачала головой.
— Я была просто собой. А ты теперь тоже можешь.
Она улыбнулась — впервые за вечер по-настоящему. Без тени страха. Без привычки прятать глаза.
Мы легли спать в одной кровати — как в детстве, когда боялись грозы. Кот устроился между нами. Дождь наконец-то стих.
Утром я проснулась первой. Эмма ещё спала — лицо спокойное, без синяков уже почти не видно в мягком свете. Я тихо встала, сварила кофе, открыла окно.
На улице всё ещё было серо, но воздух пах уже не сыростью, а чем-то новым. Началом.
Телефон Эммы — тот, старый, который она оставила дома, — лежал на столе. Экран загорелся. Сообщение от него.
«Где ты? Нам нужно поговорить. Это была шутка вчера, да? Ты же не всерьёз.»
Я посмотрела на спящую сестру. Потом взяла телефон. Открыла чат. Набрала коротко:
«Нет. Не шутка. И больше никогда не пиши. И не звони. И не ищи. Иначе я вернусь. И в этот раз я не буду одна.»
Отправить.
Заблокировать номер.
Выключить телефон.
Положить рядом с её кружкой.
Когда Эмма проснётся — она увидит. И поймёт, что это уже не её кошмар.
Это его.
А мы… мы наконец-то снова близнецы.
Не отражения.
Не жертва и её тень.
Просто две сестры, которые больше не боятся смотреть в зеркало.
