…» — голос её сорвался, но Элина тут же взяла себя в руки.
Санитарка вошла полностью. Невысокая, лет тридцати, с усталым лицом и красными от моющих средств руками. Она явно не ожидала, что «умирающая» пациентка будет говорить так ясно.
— Вы… вы в сознании? — прошептала она, инстинктивно оглядываясь на дверь.
— Полностью, — ответила Элина. — И у меня очень мало времени. Подойди ближе.
Санитарка нерешительно сделала шаг. В её глазах читался страх: в этой клинике за лишнее слово могли уволить в один день. А таких, как Элина Сергеевна, здесь знали все — основательница, инвестор, женщина, чьё имя было на фасаде здания.
— Меня зовут Лида, — тихо сказала она. — Если кто-то услышит…
— Никто не услышит, — перебила Элина. — Павел уверен, что я под препаратами и не очнусь. А Семён Павлович уже мысленно подписал моё свидетельство о смерти.
Она сглотнула. Внутри жгло, но сознание оставалось ясным — ярость действовала лучше любого стимулятора.
— Лида, — медленно продолжила она, — ты одна из немногих, кому действительно нечего терять. Зарплата — копейки. Съёмная комната. Мать в области и брат с долгами. Я навела справки ещё до того, как слегла.
Санитарка побледнела.
— Откуда вы…
— Оттуда же, откуда у меня миллионы, — слабо усмехнулась Элина. — Слушай внимательно. Если ты сделаешь всё точно, как я скажу, через неделю у тебя будет счёт в банке, дом и новая жизнь. Если нет — через три дня меня похоронят, а ты так и будешь мыть полы до пенсии.
Лида молчала. Пауза тянулась мучительно долго. Где-то в коридоре зазвонил телефон, раздался смех медсестёр. Жизнь шла своим чередом — будто Элину уже списали.
— Что… что я должна сделать? — наконец выдохнула санитарка.
Элина закрыла глаза на секунду, собираясь с силами.
— Сегодня ночью ты подменишь ампулу с препаратом. Настоящий — вот, — она медленно сунула руку под подушку и достала маленький контейнер. — Внутри физраствор с витаминами. Он даст слабость, но не убьёт. Завтра утром консилиум объявит, что состояние стабилизировалось. Павел будет в ярости, но виду не подаст.
— А потом? — прошептала Лида.
Элина открыла глаза. В них не было ни страха, ни боли — только холодная решимость.
— А потом я «умру». По документам. С кремацией. С закрытым гробом. Павел получит всё… и ровно в тот момент, когда он почувствует себя хозяином моей жизни, я заберу у него абсолютно всё.
Лида судорожно вдохнула.
— Это… это же преступление…
— Предательство — большее преступление, — тихо ответила Элина. — И оно уже совершено. Выбирай.
Санитарка долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула.
— Хорошо. Я сделаю.
Элина впервые за много дней позволила себе улыбнуться — едва заметно.
— Умница, — прошептала она. — А теперь иди. И запомни: сегодня ты просто мыла пол. Как всегда.
Лида вышла, аккуратно закрыв дверь. Элина осталась одна. За окном темнело. Где-то в городе Павел, вероятно, уже открывал бутылку вина — за здоровье жены, которой, по его расчётам, оставалось всего несколько дней.
Элина же лежала, слушая собственное дыхание, и думала только об одном:
Три дня. Этого более чем достаточно, чтобы воскреснуть — и похоронить тех, кто слишком рано разделил её наследство. 😲😲😲
Ночь опустилась на клинику мягко, почти ласково. Для большинства пациентов она означала покой, для персонала — рутину, а для Элины Сергеевны стала первой ночью новой жизни.
Она не спала. Лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шагу, каждому скрипу тележки в коридоре. Организм был истощён, тело предавало, но разум работал с пугающей ясностью. Так бывало у неё и раньше — в самые рискованные моменты сделок, когда один неверный шаг стоил бы миллионов.
Ближе к двум ночи дверь приоткрылась. Тихо, почти незаметно. Запах хлорки сменился запахом дешёвого крема для рук.
Лида.
Санитарка двигалась уверенно, но руки всё же дрожали. Она быстро подошла к капельнице, ловко — видно, не в первый раз — проверила коридор и заменила ампулу. На всё ушло меньше минуты.
— Готово, — прошептала она. — Завтра утром у вас будет «улучшение».
Элина едва заметно кивнула.
— Ты всё делаешь правильно, — прошептала она в ответ. — А теперь запомни следующее. Завтра Павел будет здесь рано. Он не выносит неопределённости. Его нужно разозлить, но не напугать.
— Как? — шёпотом спросила Лида.
— Он должен поверить, что я умираю медленно. С надеждой. Это для него хуже всего.
Лида сглотнула и ушла так же тихо, как появилась.
Утром палата наполнилась суетой. Анализы, шёпот, напряжённые взгляды врачей. Семён Павлович хмурился, листая историю болезни.
— Показатели… странные, — бормотал он. — Не улучшение, конечно, но и не падение.
— Значит, ещё тянет, — с раздражением сказал Павел, стоя у окна. — А вы вчера говорили — три дня.
— Медицина — не бухгалтерия, Павел Андреевич, — сухо ответил главврач.
Элина слышала всё. И наслаждалась каждой секундой.
Павел подошёл к кровати, снова взял её за руку. Теперь в его прикосновении появилась нетерпеливость.
— Элина… — сказал он громко, для врачей. — Держись, родная.
А потом наклонился ближе и прошипел почти беззвучно:
— Ну что ты тянешь?
Элина хотелось рассмеяться. Но она лишь слегка пошевелила пальцами, будто в бессознательном бреду. Павел вздрогнул.
— Она… она чувствует? — резко спросил он.
— Рефлексы, — быстро ответил Семён Павлович. — Не обольщайтесь.
Павел отступил, но в глазах мелькнул страх. Не за неё — за себя.
Вечером того же дня Элина получила первую победу.
В палату вошёл нотариус.
— По просьбе вашей супруги, — сказал он Павлу, не глядя на Элину. — Она распорядилась привести документы, если состояние ухудшится.
Павел насторожился.
— Какие документы?
— Личное распоряжение. Завещание уточняющее.
Павел улыбнулся — широко, слишком широко.
— Конечно. Я рядом. Я всё подпишу.
Элина внутренне сжалась. Этот момент был опасным. Но именно здесь начиналась вторая часть её плана.
Когда нотариус наклонился к кровати, Элина медленно открыла глаза. Настолько, чтобы он это заметил.
— Я… — прошептала она, — хочу… чтобы он вышел.
Павел застыл.
— Что?
— Я… хочу… наедине… — дыхание её было слабым, но слова — отчётливыми.
Нотариус замялся.
— Закон позволяет… если воля клиента…
Павел побледнел.
— Элина, милая, зачем? Я же твой муж.
Она посмотрела на него впервые открыто. Взгляд был мутным, но в глубине — что-то такое, от чего у Павла холодок пробежал по спине.
— Именно поэтому, — прошептала она.
Дверь закрылась.
В палате остались только она и нотариус.
— Записывайте, — сказала Элина уже совершенно другим голосом. Тихим, но твёрдым. — В случае моей смерти… всё имущество, активы, счета и недвижимость временно переходят в доверительное управление…
Она назвала имя.
Не Павла.
Нотариус поднял глаза.
— Вы уверены?
— Абсолютно, — ответила Элина. — Он узнает… позже.
Когда Павла впустили обратно, он уже улыбался. Уверенно. Он был уверен, что победил.
Он ещё не знал, что в этот самый момент стал беднее, чем санитарка, моющая пол в коридоре.
А Элина Сергеевна, «умирающая» пациентка VIP-палаты, мысленно отметила:
Один день прошёл. Осталось два. 😲
На вторую ночь Павел не пришёл.
Элина сразу это поняла — по тишине. Он всегда появлялся вечером, будто проверял, не передумала ли судьба. Его отсутствие было слишком демонстративным. Значит, он уже праздновал. Или строил планы.
Лида зашла ближе к полуночи. Лицо у неё было напряжённое, глаза бегали.
— Он разговаривал с главврачом, — шёпотом сказала она, поправляя простыню. — Долго. Очень вежливо. И… я слышала слово «ускорить».
Внутри Элины всё похолодело.
— Что именно? — спросила она тихо.
— Что «не стоит мучить пациентку», что «качество жизни нулевое», что «семья готова принять любой исход». Семён Павлович ничего не ответил напрямую, но… он молчал слишком долго.
Элина медленно выдохнула.
— Хорошо. Значит, Павел решил действовать. Это было ожидаемо.
— Мне страшно, — призналась Лида. — Если они…
— Посмотри на меня, — перебила Элина.
Санитарка подняла глаза.
— Если сейчас отступишь — он победит. И ты вернёшься к своей швабре навсегда. А если пойдёшь до конца — через неделю ты уедешь из этого города. С новым паспортом. С деньгами. Я своё слово держу.
Лида кивнула. Уже без колебаний.
— Что дальше?
— Завтра утром я «ухудшусь». Резко. Судороги. Потеря сознания. Ты позаботишься, чтобы в истории болезни это выглядело естественно.
— А вы?
— А я буду слушать. И запоминать.
Утро началось с крика.
Элина выгнулась на кровати, пальцы скрючились, дыхание стало рваным. Сработали идеально рассчитанные дозы — достаточно, чтобы напугать, но не убить. В палату сбежались врачи. Семён Павлович побледнел.
— Всё, — выдохнул он. — Пошёл каскадный отказ.
Павел появился через двадцать минут. Спокойный. Слишком спокойный. В чёрном пальто, будто уже на похоронах.
— Я готов, — сказал он, глядя на мониторы. — Делайте, что нужно. Без фанатизма.
Он подошёл к кровати, наклонился.
— Прости, — прошептал он, и в этом слове не было ничего, кроме раздражения. — Ты затянула.
Элина не могла открыть глаза. Но она слышала всё. И этого было достаточно.
Вечером её «ввели в кому».
По документам.
На деле — Лида заменила препарат в последний момент. Монитор показывал минимальную активность. Врачи переглядывались, но вопросов не задавали. Всем было удобно.
Через шесть часов Семён Павлович официально зафиксировал смерть мозга.
А ещё через двенадцать — Элина Сергеевна «скончалась».
Павел плакал. Красиво. На камеру. Его уже ждали журналисты — трагедия богатой меценатки всегда была хорошим поводом для публикаций.
Кремацию назначили на следующий день. Закрытый гроб. По желанию супруга.
Он не знал, что в этот момент Элину вывозили через служебный лифт — под другим именем, в другой одежде, с другими документами. Лида шла рядом, бледная, но собранная.
— Всё, — прошептала санитарка, когда двери машины закрылись. — Вы… вы живы.
Элина открыла глаза. Настоящим взглядом. Ясным. Холодным.
— Нет, Лида, — спокойно ответила она. — Я умерла.
Она посмотрела в темноту за окном и добавила:
— А теперь пришло время узнать, каково это — хоронить себя заживо. Только уже не мне.
Через три дня Павел Андреевич открыл банковское приложение.
Счета были заморожены.
Дом — под арестом.
Акции — выведены.
Телефон зазвонил.
— Павел Андреевич? — голос был вежливым. — Вас беспокоят из доверительного управления. У нас для вас… неприятные новости.
В этот самый момент Элина Сергеевна, сидя в кресле частного самолёта, сделала первый глоток вина и улыбнулась.
Игра окончена.
