…и резкий запах табака.
— Холодно там, — бросила Лариса Петровна, не оборачиваясь. — Закрой, пожалуйста.
Антон что-то буркнул в ответ, но дверь всё же прикрыл. Он прошёлся по кухне, скользнув взглядом по столу, словно проверяя, на месте ли декорации, и снова уткнулся в телефон. Большой палец двигался быстро и уверенно — слишком уверенно для человека, который, по его же словам, «просто отвечает на рабочие поздравления».
Лариса это заметила. Не сразу, не сознательно — как замечают неправильную ноту в знакомой мелодии. Что-то царапнуло изнутри.
— Антон, — сказала она ровно, — ты бы хоть салат помог перемешать.
— Да сейчас, тёщ, минутку, — не поднимая глаз ответил он.
«Минутку» он говорил уже полчаса.
Катя вздохнула и вышла из кухни, не сказав ни слова. Этот вздох был тяжелее любого упрёка.
Лариса осталась одна — если не считать Антона и его телефона. Она поставила противень в духовку, захлопнула дверцу и только тогда повернулась. Антон как раз положил смартфон на стол, рядом с разделочной доской, и ушёл в ванную — мыть руки, как он сказал, хотя Лариса видела: руки у него были сухие.
Телефон лежал экраном вверх.
Он загорелся.
Не от прикосновения — от входящего сообщения.
«Ты представляешь, если бы она знала…»
Имя отправителя было сохранено без изысков: Нина.
Лариса Петровна замерла. Сердце не заколотилось — наоборот, будто сделало шаг назад, давая мозгу время всё рассмотреть.
Нина.
Сваха.
Мать Антона.
Женщина, с которой они поздравляли друг друга с праздниками, обменивались рецептами и обсуждали, как «наши дети так хорошо подошли друг другу».
Лариса не взяла телефон сразу. Она вытерла руки о полотенце, аккуратно сложила его и только потом, будто выполняя необходимую, но неприятную процедуру, коснулась экрана.
Телефон был без пароля.
Она пролистала вверх.
Сообщения шли цепочкой, плотной, как плохо утрамбованный фарш.
«Я скучаю»
«Ты сегодня какой-то отстранённый»
«Катя опять весь вечер на кухне? Бедная девочка… хотя, сама выбрала»
«Помнишь, как мы в Сочи…»
Лариса читала медленно. Не потому что не понимала — наоборот, понимала слишком хорошо. Слова складывались не просто в смысл, а в картину, которая вдруг оказалась пугающе завершённой.
Тепло кухни сменилось холодом, будто кто-то приоткрыл окно прямо в грудной клетке.
В ванной шумела вода.
Лариса положила телефон точно на то же место, где он лежал, развернув экраном вниз. Руки у неё не дрожали. Дрожь пришла позже — глубоко, где-то под рёбрами.
— Мам? — Катя вернулась, заглядывая в кухню. — Всё нормально?
— Нормально, — ответила Лариса Петровна и удивилась, как спокойно прозвучал её голос. — Иди, накрывай на стол. Скоро гости.
Нормально.
Она повторяла это слово про себя, как мантру, пока доставала горячее, пока проверяла салаты, пока выравнивала скатерть. Нормально — это когда мир треснул, но ты всё ещё стоишь.
Гости пришли ровно к девяти. Смех, запах духов, хлопок пробки. Антон снова стал оживлённым, шутливым, «зятем на загляденье». Он даже обнял Катю за плечи, и она улыбнулась — широко, доверчиво.
Лариса смотрела на них и думала, что доверие — самая хрупкая посуда в доме. Бьётся без звука.
Когда часы начали отсчитывать последние секунды уходящего года, все встали. Антон поднял бокал:
— Ну что, давайте за…
— Я скажу, — перебила его Лариса Петровна.
В комнате стало чуть тише. Это было неожиданно: обычно она ограничивалась стандартным «чтобы все были здоровы».
Она взяла свой бокал. Стекло было холодным.
— Я хочу, чтобы в новом году у нас в семье не было тайн, — сказала она. — Чтобы никто не писал сообщений украдкой, не вспоминал Сочи и не жалел «бедных девочек», выбирая при этом совсем не бедные развлечения.
Антон побледнел.
Нина, сидевшая напротив экрана телевизора, медленно опустила бокал на стол.
Катя повернулась к матери.
— Мам… ты о чём?
Лариса Петровна улыбнулась — устало, но честно.
— О том, что иногда лучший тост — это правда. Даже если она горчит сильнее шампанского.
Часы пробили двенадцать.
Новый год начался.
Шампанское всё-таки выпили — машинально, по инерции, как пьют лекарство, не чувствуя вкуса. Пузырьки щекотали горло, но радости не приносили.
Тишина после боя курантов была неровной, ломаной. Телевизор что-то радостно вещал, хлопали салюты за окном, а за столом люди сидели, будто их посадили в разные лодки посреди одного моря.
Катя первой нарушила молчание.
— Мам… — она смотрела не на Антона, а именно на Ларису Петровну. — Ты сейчас… что ты имела в виду?
Антон резко отставил бокал, стекло жалобно звякнуло.
— Лариса Петровна, вы… вы вообще понимаете, что говорите? — его голос дрогнул, но он быстро попытался взять себя в руки. — Это не смешно. Праздник, гости…
— А я и не шучу, — спокойно ответила она. — Я читаю. Иногда вслух. Особенно то, что пишут слишком часто и слишком откровенно.
Нина поднялась со стула. Движение было резким, как у человека, которого толкнули в спину.
— Ты рылась в телефоне моего сына? — прошипела она. — Это уже ни в какие рамки!
— Он лежал на столе. Без пароля. И писал он не бухгалтеру, — Лариса посмотрела ей прямо в глаза. — А вам.
Катя побледнела так, будто в комнате вдруг погас свет.
— Кому… ей? — она медленно перевела взгляд на свекровь. — Мама, скажи, что ты сейчас просто… что это какая-то ошибка.
Антон вскочил.
— Катя, послушай, всё не так, как ты думаешь! Это просто переписка, шутки, воспоминания… Мама просто поддерживала меня, ты же знаешь, у нас сложный период…
— Сложный период? — Катя засмеялась, но смех вышел надломленным. — У нас? Или у тебя с мамой?
Нина шагнула вперёд.
— Девочка, не смей! — её голос был высоким, резким. — Ты вообще должна быть благодарна! Если бы не я, Антон бы…
— Вот именно, — перебила Лариса Петровна. — «Если бы не я». Вы так долго жили этой фразой, Нина Сергеевна, что, похоже, решили, будто сын — это ваша собственность. Даже когда он женат.
Антон побагровел.
— Хватит! — он ударил ладонью по столу. — Вы обе переходите границы!
— Нет, Антон, — тихо сказала Катя. — Границы перешёл ты. И давно.
Она встала. Платье цвета пыльной розы вдруг показалось слишком хрупким для того, что происходило.
— Телефон. Дай мне телефон.
— Зачем? — он сжал его в руке.
— Сейчас, — повторила она. — Или ты признаешься сам.
Он колебался всего секунду — но этой секунды хватило. Катя поняла.
— Всё ясно, — сказала она и медленно опустилась обратно на стул. — Мам… ты давно это знала?
— Сегодня, — честно ответила Лариса Петровна. — И, поверь, я бы многое отдала, чтобы не знать вовсе.
Нина схватила сумку.
— Я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как меня унижают! — она резко посмотрела на сына. — Антон, пойдём.
Он метнулся взглядом между матерью и женой. И этот взгляд сказал больше любых слов.
Катя закрыла глаза.
— Иди, — сказала она. — Раз ты всё ещё выбираешь.
Антон постоял ещё мгновение… и пошёл за Ниной. Дверь хлопнула так громко, что с потолка будто посыпалась невидимая пыль.
За столом остались только мать и дочь.
Телевизор продолжал кричать поздравления. За окном расцветали салюты.
Катя сидела, уставившись в скатерть.
— Я ведь хотела, чтобы всё было идеально, — прошептала она. — Новый год… семья…
Лариса Петровна пересела к ней, обняла за плечи. Впервые за вечер её руки дрожали.
— Идеально — это миф, — сказала она тихо. — А правда… она всегда приходит не по расписанию. Но лучше так, чем жить в красивой лжи.
Катя всхлипнула — один раз, коротко, словно внутри что-то треснуло окончательно.
— Спасибо, что прочитала, — выдохнула она. — Даже если это больно.
Лариса посмотрела на стол, на нетронутые салаты, на погасшие свечи.
— Иногда, дочка, — сказала она, — самый важный тост — не за счастье. А за свободу. Даже если она начинается в одиночестве.
За окном грянул очередной салют.
Салюты отгремели быстро, будто им тоже стало неловко за чрезмерную радость. Дом погрузился в странную, непривычную тишину — не ночную, а именно послепраздничную, когда шум уже неуместен, а покой ещё не наступил.
Катя сидела, обхватив себя руками. Лариса Петровна молча убрала со стола два лишних прибора — движения были аккуратные, почти церемониальные, словно она закрывала не ужин, а целую главу жизни. Тарелки звякали глухо, без прежнего праздничного задора.
— Он вернётся? — вдруг спросила Катя, не поднимая головы.
В этом вопросе не было надежды. Только усталость.
Лариса Петровна остановилась, задумалась — не на секунду, а глубоко, по-настоящему.
— Физически — возможно, — ответила она честно. — Но как муж… не знаю, дочка. Такие возвращаются только телом. Душа у них уже живёт в другом месте.
Катя кивнула. Слёзы больше не текли — будто организм решил, что лимит исчерпан.
— Я ведь всё чувствовала, — сказала она глухо. — Его отстранённость, эти вечные «мама сказала», «маме не понравится», «давай не будем её расстраивать». Я думала… ну, обычная свекровь. Бывает.
— Бывает, — согласилась Лариса Петровна. — Но когда мать становится для взрослого мужчины эмоциональным убежищем… это уже не «бывает». Это диагноз. Только его никто не ставит — слишком удобно всем вокруг.
Катя горько усмехнулась.
— Кроме жены.
Они сидели так долго. Часы тикали слишком громко. Потом Катя поднялась.
— Я пойду лягу. Не хочу сейчас думать. Можно?
— Конечно, — мягко сказала Лариса. — Я рядом. Всегда.
Катя ушла в спальню. Дверь закрылась тихо, почти осторожно, словно боялась потревожить остатки мира.
Лариса Петровна осталась одна.
Она выключила телевизор. В комнате стало непривычно пусто. Села за стол, где ещё стоял её бокал с недопитым шампанским. Пузырьков уже не было — только плоская, кисловатая жидкость. Она сделала глоток и поморщилась.
— Вот и всё, — произнесла вслух. — Праздник правды.
Телефон завибрировал на столе.
Номер был незнакомый, но Лариса сразу поняла, кто это.
Она взяла трубку.
— Ты довольна? — голос Нины Сергеевны был хриплым, с надрывом. — Разрушила семью. На Новый год. Ты хоть понимаешь, что натворила?
Лариса молчала несколько секунд, позволяя словам осесть.
— Семью разрушила не я, — сказала она спокойно. — Я просто включила свет.
— Да кто ты такая, чтобы лезть?! — закричала Нина. — Это мой сын! Я всю жизнь…
— Вот именно, — перебила Лариса Петровна. — Всю жизнь. А жёнам, Нина Сергеевна, остаются крошки. Или ничего.
— Катя слабая, — резко сказала та. — Она не удержала его.
Лариса почувствовала, как внутри что-то окончательно встало на место.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Она просто не боролась с вашей любовью. А с таким соперником ни одна женщина не справится.
Нина замолчала. Потом холодно бросила:
— Он к тебе больше не вернётся. И дочь твоя останется одна.
— Лучше одной, чем третьей в браке, — ответила Лариса и отключила телефон.
Она сидела ещё долго, глядя в темноту за окном. Снег падал медленно, будто кто-то осторожно засыпал следы.
Утром Катя вышла на кухню с опухшими глазами, но удивительно прямой спиной.
— Мам, — сказала она. — Я решила. Я подам на развод.
Лариса не ахнула, не стала утешать. Она просто кивнула.
— Я знала, что ты это скажешь.
— Страшно, — призналась Катя. — Но знаешь… впервые за долгое время мне не стыдно за свои мысли.
Лариса обняла её.
— Это и есть начало, — сказала она. — Не счастья — пока нет. А себя.
