Тамара Игоревна медленно поднялась со своего места. Все разговоры за столом стихли почти мгновенно — как будто кто-то выключил звук. Даже официанты замерли с подносами в руках.
Она смотрела на Кристину долгим, изучающим взглядом, от которого у молодых людей обычно начинали дрожать коленки. Потом перевела глаза на сына. Потом снова на девушку.
И вдруг, неожиданно для всех, шагнула вперёд и крепко, по-матерински обняла… Ольгу.
Ольга даже не успела понять, что происходит — просто почувствовала сильные, неожиданно тёплые руки свекрови, знакомый запах её духов (те же самые, что были всю жизнь) и услышала очень громкий, поставленный голос:
— А эту аферистку гоните в шею!
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как где-то вдалеке звякнула упавшая ложка.
Игорь побледнел. Очень сильно и очень быстро. Цвет его лица приблизился к оттенку скатерти.
— Мама… ты что… — начал он, но голос предательски сорвался.
Тамара Игоревна не отпустила Ольгу, продолжая держать её за плечи, как будто защищая.
— Я, может, и старая уже, — спокойно и очень чётко произнесла она, глядя прямо на сына, — но пока ещё не слепая и не совсем выжившая из ума. Двадцать семь лет я смотрю, как эта женщина, — она чуть сжала плечо Ольги, — тянет на себе нашу семью. Как терпит твои выкрутасы. Как молчит, когда другие на её месте давно бы уже разнесли всё к чертям. И я прекрасно вижу разницу между настоящей женой и… — она сделала паузу и посмотрела на Кристину с таким выражением, будто перед ней стояла не девушка, а бракованный товар на рынке, — …и временным развлечением, которое даже не потрудилось хотя бы прилично одеться на семейный праздник.
Кристина открыла рот, собираясь что-то сказать. Тамара Игоревна подняла руку — жестом, от которого в своё время замирали целые кабинеты.
— Молчи, девочка. Тебе говорить нечего. Ты здесь лишняя. И это не обсуждается.
Она наконец отпустила Ольгу, но осталась стоять рядом с ней — плечом к плечу.
— Игорь, — голос стал тише, но от этого только страшнее, — у тебя ровно минута, чтобы вывести свою гостью отсюда. Потом я попрошу охрану. И поверь, мне не составит труда сделать так, чтобы в этом городе тебе стало очень некомфортно появляться в приличных местах ближайшие лет десять.
Игорь стоял, как будто его ударили по лицу мокрой тряпкой. Он смотрел то на мать, то на жену, то на любовницу — и нигде не находил поддержки.
Кристина резко развернулась, бросив на Игоря взгляд, полный презрения и ярости, и быстрым шагом направилась к выходу, цокая каблуками так, будто хотела пробить ими паркет.
Двери за ней закрылись.
Тишина продолжалась ещё секунд десять.
Потом Тамара Игоревна глубоко вздохнула, повернулась к Ольге и уже совсем другим — мягким — голосом сказала:
— Прости, что так долго молчала, Оля. Я думала… думала, ты сама когда-нибудь не выдержишь и поставишь его на место. А ты всё терпела. Всё двадцать лет. Думала, я тебя не вижу? Вижу. Всё вижу.
Она взяла Ольгу за руку — крепко, по-стариковски цепко.
— С сегодняшнего дня, — объявила она уже на весь зал, — в этой семье главная женщина — не я. А вот эта. Та, которая двадцать лет держала мой дом, пока мой сын развлекался по девочкам.
Она посмотрела на сына. Очень жёстко.
— А ты… ты теперь будешь думать дважды, прежде чем позорить и жену, и меня. Ясно?
Игорь только кивнул — говорить он уже не мог.
Тамара Игоревна подняла бокал.
— За Ольгу. За мою невестку. За женщину, которая оказалась сильнее, чем все мы вместе взятые.
Гости неуверенно, но всё-таки подняли бокалы.
Ольга стояла, чувствуя, как по щекам текут слёзы — и впервые за очень долгое время это были не слёзы унижения.
А где-то в глубине зала Антон, который всё это время молча сидел в углу и наблюдал, тихо сказал сам себе:
— Ну наконец-то…
И впервые за вечер улыбнулся — настоящей, взрослой, немного грустной улыбкой.
**Продолжение**
После тоста Тамары Игоревны зал словно выдохнул. Напряжение, висевшее в воздухе, начало медленно растворяться — не сразу, постепенно, как дым от потушенной свечи.
Официанты, до этого застывшие статуями, ожили и начали разносить горячее. Разговоры за столом возобновились — сначала робко, шёпотом, потом всё громче. Кто-то даже попытался пошутить, но смех получался нервный, будто люди боялись спугнуть только что наступившее перемирие.
Ольга сидела на своём месте, всё ещё держа бокал, который так и не пригубила. Пальцы дрожали совсем чуть-чуть. Она чувствовала на себе взгляды — кто-то сочувствующий, кто-то любопытный, кто-то откровенно злорадный. Но самый тяжёлый взгляд был, конечно, Игоря.
Он сидел через три стула от неё — место Кристины теперь пустовало, как выбитый зуб. Игорь не ел. Просто вертел в руках вилку и смотрел в тарелку, будто там была написана инструкция, как выбраться из этой катастрофы с хоть каким-то достоинством.
Тамара Игоревна, напротив, выглядела на удивление довольной. Она даже позволила себе маленькую, почти неуловимую улыбку, когда очередной родственник подошёл поздравить её и заодно шепнул что-то про «молодец, Тамара, давно пора было».
Антон подошёл к матери последним.
Он не стал ничего говорить при всех. Просто наклонился, поцеловал её в висок и тихо, только для неё, произнёс:
— Я тобой горжусь. Очень.
Ольга посмотрела на сына — уже не мальчика, а взрослого мужчину с усталыми глазами — и впервые за вечер по-настоящему улыбнулась. Слёзы всё ещё стояли в уголках глаз, но это уже были другие слёзы.
Ужин продолжался. Игорь несколько раз порывался что-то сказать — то ли оправдаться, то ли извиниться, то ли обвинить всех вокруг в чрезмерной драматизации. Но каждый раз ловил на себе тяжёлый взгляд матери и молчал.
Когда подали десерт, Тамара Игоревна вдруг постучала ложечкой по бокалу.
Все опять затихли.
— Я хочу сказать ещё одну вещь, — начала она. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Сегодня юбилей. Мой. Поэтому я решаю, как будет дальше.
Она посмотрела на Ольгу, потом на Игоря.
— Ольга никуда не уйдёт из этой семьи. Потому что она и есть эта семья. А вот ты, Игорь… — она сделала паузу, давая словам осесть, — ты теперь будешь доказывать, что достоин в ней оставаться. Не словами. Делами. И очень долго.
Она повернулась к сыну.
— Дом, в котором вы живёте — записан на меня. Ты это знаешь. Я не собираюсь его продавать и выгонять вас на улицу. Но с сегодняшнего дня там будет жить только тот, кого я сочту нужным видеть в своём доме. Ясно?
Игорь сглотнул. Кивнул.
— Ясно, мама.
— Хорошо, — Тамара Игоревна откинулась на спинку стула. — А теперь давайте есть торт. Я его сама выбирала. И он не виноват в ваших глупостях.
Кто-то засмеялся — уже по-настоящему. Потом ещё кто-то. Напряжение окончательно лопнуло, как перетянутая струна.
Ольга смотрела на свекровь и впервые за двадцать лет не чувствовала привычного холодка в груди. Там было что-то другое. Не любовь — пока ещё нет. Но уважение. Большое, тяжёлое, настоящее уважение.
А когда Тамара Игоревна, откусив кусочек торта, вдруг подмигнула ей — быстро, почти незаметно, — Ольга поняла, что, возможно, этот вечер станет не концом, а началом чего-то совершенно другого.
Она ещё не знала, каким именно.
Но впервые за долгое время ей было не страшно это выяснять.
