Оля догадывалась, что увидит пустую квартиру. Или, хуже того, — следы того, что мать там вообще не жила последние недели.
Ключ вошёл в замок с привычным щелчком. Дверь открылась легко, без скрипа — недавно смазывали. В нос сразу ударил знакомый запах: мамины духи «Шанель №5» (дешёвая подделка из перехода, но стойкая до ужаса), кошачий корм, чуть затхлый воздух давно не проветриваемой квартиры.
Тишина.
Ни кошки. Ни телевизора, работающего на фоне. Ни шороха тапочек.
Оля прошла по коридору, не включая свет — боялась, что кто-то увидит снаружи. В гостиной на диване лежал раскрытый чемодан. Тот самый, старый, с облупившейся наклейкой «Сочи-2014». Внутри — аккуратно сложенные вещи, но не больничные пижамы и тапки, а летние сарафаны, яркие футболки, шлёпанцы, солнцезащитный крем с фактором 50. Сверху — новенький загранпаспорт. Оля взяла его в руки и открыла.
Фото матери. Улыбка чуть натянутая, но глаза живые. Дата выдачи — четыре месяца назад.
Дальше — билеты. Электронные, распечатанные. Стамбул. Вылет через пять дней после того телефонного звонка про «опухоль» и «триста тысяч». Обратный — open date.
На журнальном столике лежала стопка чеков и квитанций. Оля взяла верхний. Перевод на турецкий счёт. 300 000 рублей. Получатель — не клиника, а частное лицо. Ниже — ещё один перевод, на 120 тысяч, сделан уже из Стамбула две недели назад. И ещё один — поменьше, 45 тысяч. Всё на один и тот же счёт.
Рядом с чеками — фотография. Распечатанная на домашнем принтере, качество так себе. Мать. На фоне моря. На ней белая шляпа, огромные очки, на плечах — тот самый сарафан из чемодана. Она улыбается. Рядом с ней мужчина лет сорока пяти, загорелый, с короткой седеющей бородой, обнимает её за талию. На обороте фотографии шариковой ручкой одно слово: «Счастье».
Оля стояла посреди комнаты и чувствовала, как пол медленно уходит из-под ног.
Она не плакала. Не кричала. Просто медленно опустилась на корточки, прислонившись спиной к дивану, и стала перебирать все эти бумажки ещё раз, словно надеялась, что при повторном прочтении они превратятся в медицинские заключения и направления на МРТ.
Телефон завибрировал в кармане. Мать.
Оля посмотрела на экран долго, секунд десять. Потом нажала отбой. Секунду спустя пришло сообщение:
«Доченька, я тут немного задержусь. Врачи говорят, нужно ещё понаблюдать. Не волнуйся, всё хорошо. Скоро напишу подробнее. Целую вас всех крепко ❤️»
Оля прочитала. Ещё раз. И ещё.
Потом открыла чат с Вадимом и отправила только одно предложение:
«Мамы нет в больнице. Она в Турции. С мужчиной. Деньги забрала и уехала.»
Ответ пришёл почти сразу:
«Я сейчас буду.»
Оля сидела на полу ещё минут двадцать, пока не услышала, как в подъезде хлопнула дверь лифта. Вадим вошёл молча, увидел её лицо — и тоже ничего не спросил. Просто сел рядом на пол, обнял за плечи и долго молчал.
А потом тихо, почти шёпотом, сказал:
— Знаешь… я ведь всё равно рад, что это не рак.
Оля посмотрела на него, не понимая.
— Потому что рак мы бы лечили. А вот это… — он кивнул на чемодан, на билеты, на фото, — это уже не лечится.
Они просидели так до ночи.
А утром Оля открыла ноутбук, зашла в банковское приложение и начала считать, сколько осталось выплат по кредиту, взятому на «спасение жизни» матери.
Осталось 46 платежей.
По 18 400 рублей.
Она закрыла крышку ноутбука, посмотрела в окно на серый февральский Oslo — нет, не Oslo, конечно. На серый февральский двор в их спальном районе.
И впервые за последние три недели ей вдруг стало очень спокойно.
Потому что теперь она точно знала: больше не нужно ждать звонка из больницы. Не нужно каждый день проверять, ответила ли мама. Не нужно гадать, жива ли она вообще.
Мать жива.
Мать счастлива.
Мать просто выбрала другое счастье. Без неё.
Оля встала, подошла к чемодану, аккуратно закрыла его, застегнула молнию и отнесла на антресоли — туда, где хранились вещи, которые уже никогда не понадобятся.
А потом позвонила свекрови и спросила, не могла бы та посидеть с ребёнком сегодня вечером.
Потому что ей с Вадимом нужно будет посидеть вдвоём. Без детей. Без мам. Без долгов прошлого.
Просто вдвоём.
И, может быть, впервые за много лет — без чувства вины.
Оля не стала устраивать сцен. Не звонила с криками, не писала длинные сообщения с упрёками, не собирала «доказательства» для семейного суда. Она просто сделала то, что делала всегда, когда мир вокруг начинал рушиться: начала выстраивать новый порядок. По кирпичику. По платежу. По дню.
На следующий день она поехала в банк. Не для того, чтобы плакать в кредитном отделе, а чтобы переоформить график платежей. Менеджер, молодая девушка с усталыми глазами, сначала удивилась, потом посочувствовала, потом предложила рефинансирование под чуть меньший процент. Оля взяла всё, что дали. Подписала, где нужно. Ушла с новым графиком на 52 месяца вместо 46 — зато ежемесячный платёж упал до 14 200. Разница в четыре тысячи казалась сейчас почти свободными деньгами.
Дома она собрала Вадима на кухне. Без детей. Без телевизора. Только чай и блокнот.
— Мы не будем её искать, — сказала она тихо. — Не будем звонить, писать, угрожать вернуть деньги. Не будем рассказывать никому из родни. Ни тёте Свете, ни бабушке Кате, никому. Для всех она «лечилась», потом «переехала к подруге в другой город», потом «связь потерялась». И точка.
Вадим долго молчал, крутил ложку в чашке.
— А если она сама позвонит? Или вернётся?
— Тогда посмотрим, кем она вернётся. Больной старушкой без копейки? Или женщиной, которая решила, что триста тысяч — это плата за новую жизнь? В любом случае, мы уже не те люди, которые будут её спасать второй раз.
Он кивнул. Один раз. Коротко. Как будто поставил точку в каком-то внутреннем споре.
Потом они начали считать по-другому.
Ребёнок пошёл в садик на полный день — освободилось четыре часа в сутки. Оля взяла удалённую подработку: вела соцсети маленькому интернет-магазину детской одежды. Платили немного, но стабильно. Вадим договорился с партнёром по бизнесу, что возьмёт на себя больше выездов — зато получит процент от новых контрактов. Стройку дома действительно заморозили, но котлован уже был, фундамент залит — это уже не просто мечта, а актив, который через пару лет можно будет продать или доделать.
Прошло три месяца.
Мать написала один раз. Длинное голосовое сообщение. Голос счастливый, лёгкий, чуть подвыпивший.
«Оленька, я тут… ну, в общем, всё хорошо. Очень хорошо. Я встретила человека. Настоящего. Мы живём у моря. Я работаю в маленьком кафе, помогаю с бухгалтерией, мне нравится. Деньги… я знаю, что должна. Я верну. Часть уже отложила. Просто… дай мне время. Я счастлива, доченька. Впервые за много-много лет. Прости, если можешь.»
Оля прослушала. Не удалила. Но и не ответила.
Положила телефон экраном вниз и пошла укладывать сына спать. Читала ему «Малыша и Карлсона» уже в пятый раз за неделю — он просил именно эту книгу. Когда ребёнок заснул, она сидела ещё долго в детской, в полумраке от ночника, и смотрела, как поднимается и опускается его маленькая грудная клетка.
И подумала вдруг очень ясно:
«Я не прощаю. Но я и не ненавижу. Я просто… отпускаю.»
На четвёртый месяц пришёл ещё один перевод. 42 тысячи рублей. Без комментария. Просто пришло на карту. Оля перевела эти деньги сразу на кредитный счёт. Даже не задумываясь.
В мае они с Вадимом впервые за два года уехали вдвоём. На четыре дня. В пансионат в ста километрах от города. Без ребёнка, без телефона матери в избранном, без мыслей о долгах. Просто лес, озеро, деревянный домик, вино по вечерам и разговоры ни о чём важном.
В последнюю ночь, лёжа в темноте, Вадим вдруг сказал:
— Знаешь… я иногда думаю: а вдруг она правда вернёт всё до копейки?
Оля повернулась к нему.
— А я иногда думаю: а вдруг нет? И понимаешь… мне уже почти всё равно.
Он обнял её крепче.
— Тогда мы просто будем жить дальше. Своей жизнью. Без её сценария.
Она кивнула в темноту.
А за окном шуршал дождь. Обычный майский дождь. Ничего особенного.
Но Оле он почему-то показался самым чистым звуком на свете.
Лето пришло незаметно, как всегда в их городе: сначала запах тополиного пуха, потом жара, от которой плавится асфальт, потом каникулы у сына и необходимость срочно придумывать, чем его занять.
Оля записала его в лагерь на две смены — не самый дорогой, но с хорошими отзывами и бассейном. Деньги на путёвку пришлось вытягивать из тех самых «свободных» четырёх тысяч, которые они выиграли на рефинансировании. Вадим сначала ворчал: «Может, лучше на море съездим все вместе?» Но Оля была непреклонна:
— Пусть хоть раз отдохнёт без нас. Без наших разговоров о деньгах, без наших лиц, когда мы устали. Ему сейчас это нужнее.
И сын уехал. С огромным рюкзаком, с кучей наклеек на бутылке, с обещанием писать каждый день (написал три раза за две недели — и то коротко: «норм», «жрём вкусно», «победу в футболе выиграли»).
А Оля и Вадим впервые за много лет остались вдвоём в квартире, где обычно всегда кто-то кричит, бегает или требует внимания.
Сначала было непривычно тихо. Потом — странно. Потом — почти страшно.
Но вечером третьего дня Оля вдруг сказала:
— Давай сделаем ремонт в детской. Пока его нет. Переклеим обои, поменяем шторы, купим новый стол. Чтобы он вернулся и увидел, что всё стало по-другому. Красивее. Взрослее.
Вадим посмотрел на неё удивлённо.
— А деньги?
— Деньги есть. Не на всё сразу, но на обои и краску хватит. Остальное — своими руками.
И они начали.
Субботним утром поехали на строительный рынок. Выбрали светло-серые обои с едва заметным геометрическим узором — сын недавно сказал, что «голубые самолётики уже для малышей». Купили белую краску для потолка, новую люстру, простые, но стильные полки. Вечером начали сдирать старые обои. Под ними обнаружились три слоя: один — ещё из 90-х, с розовыми мишками, второй — когда Оля была подростком, третий — когда делали детскую для сына.
Они смеялись, вспоминали, ругались, что клей не отходит, мазали друг друга краской. В какой-то момент Вадим поймал Олю за руку, притянул к себе и поцеловал прямо посреди комнаты, пахнущей шпаклёвкой и старой бумагой.
— Ты красивая, когда злишься на обои, — сказал он.
— А ты красивый, когда весь в краске, как дурак.
Они закончили к полуночи. Комната была ещё сырая, пахла свежей краской, но уже дышала по-новому.
На следующий день Оля купила сыну в подарок новый велосипед — не самый дорогой, но с хорошими амортизаторами и нормальными тормозами. Поставила его в прихожей, накрыла старой простынёй. Пусть будет сюрприз.
А потом случилось то, чего она не ждала.
В середине августа, когда сын уже должен был вот-вот вернуться из лагеря, пришёл ещё один перевод. На этот раз — 180 000 рублей.
Одним платежом.
В примечании — всего три слова:
«Остаток. Прости.»
Оля долго смотрела на экран телефона. Потом открыла кредитный договор. Пересчитала. Осталось выплатить чуть меньше 80 тысяч — с учётом процентов, которые уже набежали за полгода.
Она могла бы прямо сейчас закрыть кредит. Полностью. Одним нажатием.
Но вместо этого она сделала скриншот и отправила Вадиму.
Тот ответил через минуту:
«Что будешь делать?»
Оля подумала секунд тридцать.
«Закрою кредит. И положу остаток на отдельный счёт. На «мамину» полку. Если она когда-нибудь вернётся и скажет: «Я хочу вернуть всё до копейки» — деньги будут лежать и ждать. А если не вернётся… то это будет наш с тобой «фонд спокойствия». На отпуск. На ремонт. На то, чтобы сын поехал в хорошую школу. На нашу жизнь.»
Вадим ответил одним словом:
«Договорились.»
Деньги ушли на кредит в тот же вечер. Кредитный договор был закрыт. Телефон пришёл пуш: «Долг полностью погашен. Поздравляем!»
Оля стояла посреди кухни и впервые за последние полтора года почувствовала, что дышит свободно. Не потому, что мать вернула деньги. А потому, что она, Оля, больше не ждала. Не надеялась. Не боялась. Не винила.
Она просто жила дальше.
Через три дня сын вернулся из лагеря. Загар, веснушки, три новых шрама на коленках, куча грязного белья и ощущение, что он стал выше на целых два сантиметра.
Он вошёл в квартиру, замер в дверях детской, увидел новые обои, новую люстру, новый стол, велосипед в прихожей — и закричал так громко, что соседи снизу, наверное, подпрыгнули.
— МАМА! ПАПА! ЭТО ЧТООООООО?!
А потом бросился обнимать их обоих сразу, так сильно, что они чуть не упали.
Вечером, когда сын уже спал в своей новой, «взрослой» комнате, Оля и Вадим сидели на кухне. На столе — бутылка недорогого вина и две кружки (бокалов не было, кто-то разбил все хорошие).
— Знаешь, — сказал Вадим, — я думал, что эта история нас сломает.
Оля улыбнулась уголком губ.
— Она нас не сломала. Она нас просто… переставила по-другому.
Он поднял кружку.
— За нас. За то, что мы всё ещё здесь. Вместе.
Оля чокнулась.
— И за то, что мы научились жить без чужого сценария.
Они выпили.
За окном шёл тёплый августовский дождь.
И впервые за долгое время Оле казалось, что он моет не прошлое, а просто — улицу.
Обычную городскую улицу, по которой они теперь могут идти куда угодно.
