Я медленно, очень медленно убрала руку с ручки, которую она всё ещё протягивала.
— Свет… — голос мой прозвучал неожиданно спокойно, почти ласково. — А ты уверена, что нотариус до шести работает?
Она моргнула. Один раз. Слишком резко.
— Конечно. Я же специально узнавала.
— А вот я вчера спрашивала у медсестры, — я улыбнулась уголком губ, — она говорила, что наш нотариус в больничном корпусе теперь до восьми принимает. По понедельникам особенно. Чтобы родственники успевали.
Света замерла. Улыбка на её лице стала пластиковой, как у манекена в витрине.
— Ну… может, я ошиблась с временем… — она попыталась рассмеяться. — Какая разница, Ир? Главное — подписать. Потом можно хоть в девять вечера заверить, я договорюсь.
Телефон под подушкой снова коротко завибрировал. Я не стала смотреть. И так знала, что это либо врач, либо уже следователь предупреждает, что они на этаже.
— Знаешь, — я посмотрела ей прямо в глаза, — я тут подумала… Ты права. Мне действительно нужна помощь. И очень большая.
Её зрачки расширились от облегчения. Она даже чуть подалась вперёд.
— Вот и умница! Давай ручку…
— Только не дарственная, — продолжила я тем же ровным, почти ласковым тоном. — Давай лучше доверенность. На тебя. На всё имущество. На право распоряжаться счетами, квартирой, дачей… всем. На три года вперёд. С правом передоверия. Хочешь?
Света на мгновение растерялась. Видимо, такой щедрости она не ожидала.
— Ну… в принципе… да, это даже лучше будет. Потому что тогда я смогу быстро…
— Ага, — кивнула я. — Быстро. Очень быстро.
Я взяла у неё папку, демонстративно открыла, пролистала пару страниц.
— Только понимаешь… — я подняла взгляд, — есть одна проблема.
— Какая? — её голос стал чуть выше.
— Я уже подписала кое-что другое. Сегодня утром. Пока ты ехала с апельсинами.
Она не сразу поняла. А когда поняла — лицо её стало цвета больничных простыней.
— Что… ты подписала?
— Завещание, Свет. На случай моей смерти. Всё имущество, которое есть и которое будет, — дочке моей подруги. Той, которая умерла при родах три года назад… помнишь? У неё осталась мама. Очень хорошая женщина. Мы с ней недавно возобновили общение. Она мне как вторая мама стала.
Света открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Но… но ты же… ты же была без сознания долго… как ты…
— Не была, — мягко поправила я. — Я была в медикаментозном сне первые четыре дня. А дальше — вполне в сознании. И Павел Сергеевич очень хороший друг. Он принёс нотариуса прямо в палату. Всё законно. Видеозапись есть. Подписи свидетелей есть. Всё чисто.
Я смотрела, как по её щекам медленно ползут тени. Как исчезает весь тот блеск, вся та уверенность.
— И ещё, Свет, — я понизила голос почти до шёпота. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь почти поверила. Почти. Когда ты про «как сестра» сказала. Почти захотела подписать дарственную. Чтобы тебе помочь. Потому что я правда тебя любила. Очень долго.
Дверь палаты тихо скрипнула.
В проёме стояли двое. Один в штатском, другой в форме. Следователь и оперативник.
Света резко обернулась. Ручка выпала у неё из пальцев и покатилась по полу.
— Ирина Александровна? — спросил старший, показывая удостоверение. — Следственный комитет. Можно вас на пару слов?
Я кивнула.
— Можно. Только… — я посмотрела на подругу, — можно сначала её обыскать? У неё в сумочке, кажется, мой старый телефон. Тот, который я «потеряла» месяц назад. И, возможно, ещё кое-что интересное.
Света дёрнулась к двери.
Оперативник преградил ей путь одним движением.
— Гражданка, не надо. Всё равно ведь найдём.
Она посмотрела на меня. В глазах — уже не алчность. Уже не страх даже. Там было что-то гораздо хуже.
Понимание.
Что игра окончена.
И что та, кого она считала слабой бледной дурочкой с переломанной ногой, только что поставила ей мат в три хода.
Я откинулась на подушку.
— Подпиши здесь, Свет, — тихо сказала я, глядя ей в глаза. — Пока рука не дрожит.
Она не ответила.
Только очень громко, отчётливо всхлипнула.
А я закрыла глаза.
Впервые за две недели мне вдруг стало легко дышать.
Следователь — невысокий, плотный мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами и короткой стрижкой — сделал шаг вперёд. Оперативник остался у двери, скрестив руки.
— Ирина Александровна, мы получили результаты автотехнической экспертизы, — начал он негромко, почти буднично, словно рассказывал о погоде. — Тормозной шланг перерезан не просто так. Ровный, чистый срез. Ножом с мелкими зубцами, скорее всего, монтажный. И ещё одна деталь: на внутренней поверхности шланга найдены микроскопические частицы резины и металла, характерные для… ну, скажем так, для инструмента, который используют в автосервисах. Не в гараже на коленке, а именно там, где есть подъёмник и нормальное освещение.
Света стояла, прижав сумочку к груди, как щит. Её губы дрожали, но она всё ещё пыталась держать лицо.
— Это… это бред какой-то, — выдавила она. — Ира, скажи им! Я же тебе как сестра! Я бы никогда…
— А кольцо? — тихо спросила я.
Она машинально посмотрела на свою руку. Сапфир сверкнул под лампой дневного света.
— Это… подарок. От другого человека.
— От Димы, — подсказала я. — Того самого, который сегодня утром сказал мне, что «денег на лечение не хватает». А потом уехал «на работу». Хотя у него уже третий день отгул по семейным обстоятельствам. Я проверила.
Следователь кивнул, словно подтверждая мои слова.
— Мы уже беседовали с вашим супругом час назад. В его машине, в бардачке, нашли тот же монтажный нож. С такими же следами резины на лезвии. Он пока молчит. Адвокат приехал. Но… — следователь посмотрел на Светлану, — мы надеемся, что гражданка поможет нам быстрее разобраться.
Света вдруг резко выдохнула, будто внутри что-то лопнуло.
— Это он! — почти закричала она, ткнув пальцем в пустоту. — Это всё Дима придумал! Я только… я только согласилась помочь! Он сказал, что ты всё равно не выживешь после операции, что лучше сразу… что квартира твоя бабушкина ему не нужна, а мне… мне нужна жизнь получше! Он обещал, что мы уедем вместе, что…
Она осеклась. Поняла, что уже сказала слишком много.
Я смотрела на неё без злости. Только с каким-то тяжёлым, усталым удивлением.
— Ты ведь даже не спросила, — проговорила я. — Ни разу за эти две недели не спросила, больно ли мне. Страшно ли. Хочу ли я жить. Ты просто считала дни, когда меня не станет.
Света опустилась на стул. Сумочка выпала из рук. Из неё выкатился мой старый телефон — тот самый, «потерянный». Экран треснут, но всё ещё работает. На обоях — наша с ней фотография, первый класс, две косички, одинаковые банты.
Оперативник нагнулся, поднял телефон, положил в пакет для вещдоков.
— Ирина Александровна, — следователь снова повернулся ко мне, — мы заберём её сейчас. Оформляем задержание по статье 105, часть 2 — покушение на убийство группой лиц по предварительному сговору. Возможно, позже добавим мошенничество и подлог документов. Вам нужно будет дать показания, когда почувствуете себя лучше. Но… если хотите, можем прямо сейчас.
Я покачала головой.
— Пусть сначала обыщут её сумку до конца. Там, кажется, ещё флешка есть. С записями камеры наблюдения из нашего подъезда. Дима ставил её «для безопасности». А на самом деле — чтобы знать, когда я выхожу из дома одна.
Следователь кивнул оперативнику. Тот открыл сумку Светы. Действительно — маленькая чёрная флешка в боковом кармане.
Света больше не сопротивлялась. Только тихо, почти беззвучно плакала. Слёзы капали на больничный линолеум.
Когда их выводили, она вдруг обернулась в дверях.
— Ир… прости.
Я не ответила.
Просто смотрела, как её уводят по коридору — яркую, душистую, уверенную Свету, которая когда-то была моим всем миром.
Дверь закрылась.
В палате стало очень тихо.
Я потянулась к телефону, набрала номер Павла Сергеевича.
— Паша… они ушли. Всё нормально.
— Ты как? — голос у него был встревоженный.
— Жива, — коротко ответила я. — И, кажется, теперь точно буду жить долго.
Я положила трубку.
За окном начинался февральский вечер. Снег падал медленно, крупными хлопьями. Где-то далеко заиграла сирена «скорой».
А я вдруг подумала, что впервые за очень долгое время не чувствую себя жертвой.
Я чувствую себя той, кто выжил.
И той, кто больше никогда не подпишет бумагу, не посмотрев в глаза тому, кто её протягивает.
Прошло три месяца. Март 2026 года выдался неожиданно тёплым — снег сошёл рано, и в парке напротив больницы уже набухали почки на старых тополях. Я ходила без костылей уже неделю. Ещё прихрамывала, но каждый шаг ощущался как маленькая победа.
Выписали меня в конце февраля. Дима к тому времени уже сидел в СИЗО — следствие собрало достаточно: переписка в мессенджере (удалённая, но восстановленная), записи с камер в автосервисе (где он «чинил» мою машину за два дня до аварии), показания Светы, которая после первых суток в изоляторе начала говорить без остановки. Она торговалась за смягчение — рассказывала, как Дима её «запугал», как обещал золотые горы, как она «не хотела», но «не смогла отказаться». Судя по всему, она действительно верила, что если я умру быстро и безболезненно, то это будет почти гуманно.
Я не пошла на первые заседания. Не хотела видеть их лица. Адвокат Димы звонил дважды — просил «встретиться по-хорошему», намекал на примирение сторон. Я положила трубку, не дослушав.
Квартиру бабушки я так и не переоформила никому. Вместо этого продала её через агентство — быстро, по рыночной цене. Деньги разделила пополам: одна часть пошла на реабилитацию (уже не в Швейцарии, а в хорошем центре под Москвой), вторая — в фонд помощи женщинам, пережившим домашнее насилие и предательство близких. Назвала его в память о дочке — «Мария». Маленький, но уже работающий. Первая девушка, которую мы поддержали, смогла уйти от мужа-тирана и начала новую жизнь.
Света получила пять лет условно — суд учёл её «сотрудничество со следствием» и «отсутствие судимостей». Дима — восемь с половиной, без права на УДО в первые пять лет. Когда приговор оглашали, я была далеко — в Крыму, на первой после всего этого поездке. Сидела на набережной в Ялте, пила кофе и смотрела, как чайки дерутся из-за куска булки. Телефон был выключен.
Павел Сергеевич иногда звонит. Не как врач уже — как друг. Рассказывает, что в больнице теперь шутят: «Если Ирина Александровна что-то заподозрила — лучше сразу признавайся, она всё равно узнает». Мы смеёмся. Иногда он присылает фото — как цветут вишни во дворе клиники. Я отвечаю смайликом с сердечком.
Сегодня я вернулась в нашу с Димой квартиру — ту самую, что была в ипотеке. Банк дал отсрочку, потом я выплатила остаток из денег от продажи бабушкиной квартиры. Внутри всё осталось почти по-старому, только его вещей уже нет — я вынесла их в коробках на помойку ещё в феврале. Запах его одеколона выветрился. Остался только мой.
Я открыла балкон. Ветер принёс запах мокрого асфальта и первых листьев.
На журнальном столике лежала старая фотография — мы со Светой, лет двадцать назад, на выпускном. Обнимаемся, смеёмся, у обеих в руках воздушные шары. Я долго смотрела на неё. Потом аккуратно взяла и убрала в ящик — не выбросила, но и на видное место не поставила.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера.
«Ира, это я. Света. Я знаю, ты меня ненавидишь. И имеешь право. Просто хотела сказать… я лечусь теперь. У психотерапевта. Уже третий месяц. Иногда думаю, что если бы тогда, в палате, ты подписала дарственную… всё было бы ещё хуже. Спасибо, что не подписала. Спасибо, что осталась жива».
Я прочитала дважды. Пальцы замерли над клавиатурой.
Ответила одной фразой:
«Живи честно. Хотя бы теперь».
И заблокировала номер.
Потом вышла на балкон, зажгла сигарету — хотя бросила ещё до аварии — и просто стояла, глядя на город. Вечер опускался мягко, розовыми полосами по небу.
Я больше не жду, что кто-то придёт и спасёт меня.
Я уже спасена.
Собой.
