Я медленно обвела их взглядом, задерживаясь на каждом лице. Они ждали. Не моего согласия или мудрого слова. Они ждали, когда я сдамся и подпишу всё, что им нужно.
— Я подумаю, — сказала я наконец и почувствовала, как собственный голос звучит глухо, будто из колодца. — Дайте мне время.
Игорь раздражённо выдохнул, Света поджала губы, Лена снова закивала — уже победно. Они переглянулись, как люди, которые уверены: добыча никуда не денется.
Через полчаса они разошлись — шумно, с разговорами про пробки и утренние встречи. Дверь захлопнулась, и квартира впервые за вечер наполнилась тишиной.
Я села на край дивана и долго смотрела в одну точку. В голове стучала одна мысль — холодная, отчётливая: они меня уже похоронили. Не физически — морально. Я для них уже лежачая, беспомощная, недееспособная. Осталось только оформить бумаги.
И тогда во мне что-то щёлкнуло.
На следующий день я позвонила Свете и сказала, что мне плохо. Очень плохо. Что немеет рука, что кружится голова, что, кажется, я упала ночью и не помню как. Приехали все — перепуганные, но суетливые, с лицами людей, которым неожиданно напомнили о формальностях. Игорь первым делом спросил, вызывала ли я скорую. Света — где лежат документы и паспорт.
Врача я, разумеется, не вызывала.
Я легла в постель, аккуратно уложив руки вдоль тела, и позволила лицу стать пустым. Я не говорила. Я не двигалась. Только смотрела в потолок, будто сквозь него.
— Инсульт… — прошептала Лена, и в её голосе не было ужаса. Только тревога за последствия.
— Мам? — Света наклонилась ко мне. — Мам, ты меня слышишь?
Я моргнула. Медленно. Как будто с усилием.
Скорую всё-таки вызвали. Врач осмотрел меня, я идеально сыграла слабость, невнятность, «ограниченную реакцию». Он сказал: возможно, ишемическая атака, нужен покой, наблюдение.
Они выдохнули — не от облегчения, а от того, что я жива, а значит, вопрос с имуществом пока не закрыт.
Меня оставили дома.
«Мы будем по очереди приезжать», — сказала Света.
Но в ту же ночь никто не приехал.
Я лежала в темноте, считая удары сердца. Квартира жила своей ночной жизнью: тиканье часов, далёкий шум лифта, скрип старого паркета. Я не спала. Я ждала.
Ровно в двенадцать щёлкнул замок.
Тихо. Уверенно. Без суеты.
Вошли двое.
Я узнала шаги сразу — Игорь всегда шёл, чуть приволакивая правую ногу, а Света ступала осторожно, будто боялась разбудить не меня, а собственную совесть.
— Спит? — прошептала она.
— Да куда она денется, — ответил Игорь так же тихо, но с раздражением. — Врач же сказал — почти овощ.
Они прошли в спальню. В МОЮ спальню.
Я лежала неподвижно, с закрытыми глазами, ощущая, как воздух меняется от их присутствия.
— Господи, жутко… — пробормотала Света, глядя на меня сверху вниз. — Даже не верится.
— Привыкай, — хмыкнул брат. — Недолго ей уже. Давай быстрее.
Я услышала, как открылась тумбочка. Потом — шкатулка.
Моя шкатулка.
Та самая, с серёжками, которые мне подарил муж на двадцатилетие брака. С кольцом моей матери. С цепочкой, которую я носила только по большим праздникам.
Звук металла о металл резанул слух сильнее любого крика.
— Ого… — прошептала Света. — Слушай, тут прилично. Это кольцо с камнем — оно же дорогое?
— Конечно дорогое. Мамка не дура была.
— Тогда давай так: кольцо мне, серьги тебе.
— Почему это тебе?
— Потому что у тебя уже дача была, а у меня ипотека!
Они делили.
Прямо на моей кровати.
Прямо надо мной.
Я чувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, тяжёлая. Не ярость даже. Прозрение.
Вот они. Настоящие. Без масок, без «мамочка», без заботы. Люди, для которых я — уже труп с ключами и украшениями.
— А если очнётся? — вдруг испуганно спросила Света.
— Да ты что, — фыркнул Игорь. — Она же… ты видела её глаза? Там пусто.
Я медленно вдохнула.
И открыла глаза.
— Значит… пусто? — чётко, спокойно сказала я в тишине, в которой звякнула выпавшая из рук Игоря цепочка.
Они замерли.
Двое взрослых людей, пойманных на мародёрстве.
— М-мама?.. — прошептала Света, отступая назад.
Я села. Ровно. Уверенно.
Паралич исчез. Болезнь испарилась.
— Убирайтесь, — сказала я тихо. — И считайте, что сегодня вы меня действительно похоронили.
Но не я — вас.
Тишина после хлопка двери была самой громкой в моей жизни.
Тишина после хлопка двери была самой громкой в моей жизни.
Я сидела на кровати, не шевелясь, и смотрела на рассыпанный по покрывалу блеск — золото, камни, обрывки цепочек. Моя жизнь, разложенная на доли, на «тебе — мне», на ипотеку и статус. Руки вдруг начали дрожать — не от страха, нет. От того, как близко я подпустила к себе предателей.
Я аккуратно собрала украшения обратно в шкатулку. Медленно, методично, будто совершала ритуал прощания. Потом встала, подошла к окну и распахнула его настежь. Ночной воздух ворвался в комнату, холодный и честный. Мне нужен был именно такой.
Спать я не легла.
Утром, ровно в девять, я была у нотариуса.
Молодая женщина в строгом костюме смотрела на меня с профессиональным участием.
— Вы уверены? — спросила она, пролистывая документы.
— Абсолютно, — ответила я. — Более чем.
Я распорядилась всем. Квартирой. Дачей. Счетами.
Нет, я не отписала всё благотворительным фондам и не уехала в монастырь, как любят думать те, кто считает месть обязательной. Я поступила проще. И больнее.
Я лишила их ожидания.
Через неделю я снова «слегла». На этот раз — официально. Давление, обследования, дневной стационар. Света звонила каждый день — голос сладкий, виноватый, липкий.
— Мам, как ты? Может, я приеду?
— Не надо, — спокойно отвечала я. — Врач сказал — покой.
Игорь не звонил. Он написал сообщение:
«Мам, если что по документам — я могу помочь».
Помочь.
Я усмехнулась и выключила телефон.
Через месяц я собрала их всех у себя. За тем же столом. С тем же сервизом. Только я сидела во главе, прямая, собранная, чужая.
— Я решила, — сказала я, когда чай был разлит. — Чтобы потом не было сюрпризов.
Игорь оживился, Света выпрямилась, Лена сжала губы, но глаза блеснули.
— Я продала дачу, — продолжила я. — Деньги вложила. Не вам. Себе.
— Мам… — начала Света.
— Подожди. Квартиру я тоже продам. Но позже.
Игорь побледнел.
— Как продашь? А… а куда ты?
— Туда, где меня не будут хоронить заживо, — ответила я спокойно.
Я достала папку.
— Вот копии. Всё оформлено. Наследство — не вам.
Тишина повисла густая, как дым.
— Ты… ты не имеешь права! — выдохнул Игорь.
— Имею, — мягко сказала я. — Потому что я жива. И в здравом уме. В отличие от ваших ночных визитов.
Света вскочила.
— Ты за нами следила?!
— Нет, — покачала я головой. — Я просто дала вам возможность быть собой.
Они ушли иначе, чем в ту ночь. Не крадучись — сломленные. Без крика, без обвинений. Им нечего было сказать. Их поймали не на словах — на сути.
Через полгода я переехала. Небольшая квартира у парка, с лифтом и бассейном неподалёку. Новые соседи не спрашивали, сколько у меня детей и почему я одна. Они спрашивали, как меня зовут.
Иногда Света пишет. Редко. Сухо.
Игорь — никогда.
А шкатулка стоит теперь не в спальне, а в шкафу. Закрытая.
Как напоминание.
Прошёл год.
Я почти перестала вспоминать ту ночь — не потому, что простила, а потому что приняла. Предательство, как хроническая болезнь: если не лечить иллюзиями, оно перестаёт болеть и просто становится фактом.
Я жила размеренно. Утренний кофе на маленьком балконе, бассейн по понедельникам и четвергам, книжный клуб по средам. Впервые в жизни мне не нужно было быть «мамой», «бабушкой на подхвате», «ресурсом». Я была просто Валентиной Павловной. Иногда — Валей. Иногда — женщиной.
И вот однажды в почтовом ящике я нашла конверт.
Без обратного адреса. Почерк Игоря я узнала сразу — угловатый, нервный, будто буквы всё время куда-то убегали.
Я долго держала письмо в руках, не открывая. Странно, но сердце не ускорилось. Не сжалось. Ничего не ёкнуло.
Я просто вернулась домой, сняла пальто и села за стол.
«Мам.
Я знаю, что не имею права писать.
Но у меня больше никого нет.
Лена ушла. Забрала сына.
Сказала, что я стал “таким же, как ты говорила”.
Я не понял сразу, а теперь понимаю.Мне плохо.
Не с деньгами — с собой.Если ты когда-нибудь сможешь… просто поговорить.
Не как мать.
Как человек.И.»
Я дочитала. Сложила письмо.
И впервые за долгое время почувствовала усталость, а не боль.
Вечером позвонила Света.
— Мам… — голос дрожал. — Ты знаешь, Игорь… он пьёт. Его уволили. Он говорил, что писал тебе…
— Знаю, — спокойно ответила я.
— Ты… ты его простишь?
— Света, — перебила я мягко. — Я не суд. И не бог. Я больше никого не «прощаю» и не «наказываю». Я просто выбираю, кого пускать в свою жизнь.
Она замолчала.
— А меня? — спросила тихо.
Я смотрела в окно на парк, где старик кормил голубей, а молодая женщина смеялась, разговаривая по телефону. Жизнь шла. Без пафоса. Без драм.
— Я подумаю, — сказала я. — Но на моих условиях.
Через неделю я встретилась с Игорем. В кафе. Не дома. Никогда больше — дома.
Он постарел. Не внешне — внутри. Это видно сразу. Люди, которые долго считали себя хищниками, быстро стареют, когда остаются без добычи.
— Привет, мам, — сказал он неуверенно.
— Здравствуй, Игорь, — ответила я.
Мы пили кофе. Говорили о погоде. О его работе. О моих поездках. Обо всём, кроме той ночи.
А потом я сказала:
— Я не буду тебе матерью, которая спасает.
Он вздрогнул.
— Но я могу быть человеком, который не мстит.
Он кивнул. Молча. С благодарностью, в которой не было ожиданий.
Мы больше не стали близкими.
Но мы перестали быть врагами.
Света так и не пришла — ей было труднее. Она слишком долго убеждала себя, что имеет право. Такие люди не любят условий — они любят разрешения.
А шкатулку я однажды открыла.
Достала кольцо матери. Надела.
И поняла главное:
я не осталась одна.
Я осталась целой.
И если когда-нибудь снова притворюсь беспомощной —
то только ради игры.
А не ради проверки любви.
