— Спасибо! — мальчишка тут же вскочил, расплескав воду, и важно добавил: — Я тут живу.
— Я тоже когда-то жила, — ответила Вика и поймала себя на том, что сказала это вслух.
Подъезд встретил знакомым запахом сырости и кошачьего корма. Ступени всё так же были стёрты по центру, а на стене у лифта по-прежнему висело объявление про пропавшего кота, которому, если верить дате, было уже года три как пропавшему. Вика поднялась пешком — привычка осталась. Пятый этаж дался тяжело: сердце билось чаще не от усталости, а от странного чувства, будто она возвращается туда, где её давно нет.
Дверь открыла бабушка.
Она постарела. Сильно. Вика сразу это поняла — по тому, как бабушка держалась за косяк, по тому, как осторожно, будто по льду, делала шаги, по выцветшему халату, который раньше был её «парадным». Но глаза — те же. Тёплые, внимательные.
— Викуля… — выдохнула бабушка и вдруг расплакалась. — Господи, да я уж думала, не придёшь.
Вика поставила торт на тумбочку, пакет со сливами — рядом, и осторожно обняла её, стараясь не задеть больное бедро.
— С днём именин, бабуль. Прости, я не знала, что ты переехала.
— Да кто ж тебя предупредит… — махнула рукой бабушка. — Проходи, проходи. Только аккуратно, тут теперь всё не так.
И правда — не так. Вика сразу заметила: мебель стояла иначе, на подоконнике не было фиалок, которые бабушка выращивала десятилетиями, исчез коврик с оленями, а на кухне пахло чем-то чужим — резким, химическим.
— Никита с… — бабушка запнулась, — с женой своей тут не живут. Им удобнее в моей старой. Там первый этаж, коляску выносить легче. А я тут… временно.
«Временно» прозвучало как «навсегда».
— А как ты поднимаешься? — тихо спросила Вика, помогая бабушке сесть.
— А никак, — честно ответила та. — Раз в неделю выхожу. Соседка помогает. А так — дома.
Вика сжала губы. В груди поднялась злость — не громкая, не истеричная, а вязкая, тяжёлая. Та самая, от которой хочется не кричать, а что-то менять.
— А Никита?
— Заходит. Редко. Всё занят. Ребёнок скоро, заботы…
Они пили чай, ели торт — бабушка нахваливала, хотя Вика знала: сладкое ей нельзя. Сливы бабушка сразу отложила «на потом» и погладила пакет, как живое.
— Ты похудела, Викуля, — вдруг сказала она. — Всё работаешь?
— Работаю, — кивнула Вика. — Живу нормально.
Это была правда. Не счастливо, но нормально. Съёмная однушка, бухгалтерия в частной фирме, тихие вечера с книгами. Она научилась быть одной. Но сейчас это «нормально» казалось каким-то пустым и ненужным.
Когда Вика собралась уходить, бабушка вдруг взяла её за руку.
— Ты не думай плохо, — сказала она тихо. — Я сама согласилась. Не хотела мешать молодым.
— Ты никому не мешаешь, — резко ответила Вика, и сама удивилась своему тону. — Ты вообще… ты тут всё начала. Это твой дом.
Бабушка только вздохнула.
На улице уже темнело. Детская площадка опустела, лужа высохла, «Робинзон» исчез. Вика шла к остановке и вдруг поняла: она не может просто так уйти и забыть. Не может сделать вид, что это не её дело — потому что когда-то эта женщина была единственным человеком, кто дал ей дом. Настоящий. Без условий и оговорок.
В автобусе Вика достала телефон и открыла заметки. Написала одно слово: «Квартира». Потом добавила: «Бабушка».
Она ещё не знала, что именно сделает. Но знала точно — оставить всё как есть она не сможет.
Автобус качало, за окном тянулись одинаковые серые дома, а Вика смотрела на отражение своего лица в стекле и будто видела себя другой — той, прежней, которая когда-то верила, что если быть удобной и молчаливой, жизнь сама всё расставит по местам. Тогда она тоже ехала в автобусе — с сумкой, в которой было всё её имущество, после развода. И думала: «Ничего, переживу». Пережила. Но сейчас дело было не в ней.
Дома она так и не включила свет. Села на подоконник, обхватила колени и впервые за долгое время позволила себе злость. Не на Никиту — с ним всё было давно ясно. А на эту правильную, одобренную всеми схему: молодым — удобство, старым — терпение. Как будто старость автоматически отменяет право на нормальную жизнь.
На следующий день Вика взяла выходной. Она редко это делала — деньги были нужны всегда, привычка экономить въелась с подросткового возраста. Но сейчас внутри было ощущение срочности, будто если она не начнёт действовать немедленно, что-то важное безвозвратно ускользнёт.
Она поехала к бабушке рано, с утра. Та открыла дверь в том же халате, удивлённо моргнула:
— Что-то случилось?
— Нет, — улыбнулась Вика. — Просто решила прийти.
Они вместе спустились во двор — медленно, с остановками. Вика поддерживала бабушку под локоть, чувствуя, какая она стала лёгкая, почти невесомая. Во дворе они сели на скамейку. Бабушка долго молчала, потом сказала:
— Я ведь понимаю, Викуля… Никите сейчас не до меня. Молодая семья, ребёнок. Я ему не в обиду.
— А себе не в обиду? — тихо спросила Вика.
Бабушка посмотрела на неё внимательно, будто впервые за долгое время.
— Себе… — повторила она и вдруг улыбнулась грустно. — Про себя в таком возрасте как-то уже не думаешь.
Вика отвела взгляд. Она уже знала, что будет делать, но сначала нужно было услышать одно.
— Бабуль, — она замялась. — А если бы можно было всё вернуть назад… ты бы согласилась на этот обмен?
Ответ последовал не сразу.
— Нет, — наконец сказала бабушка. — Но меня никто и не спрашивал по-настоящему. Сказали: «Так всем будет лучше».
Вика кивнула. Этого было достаточно.
Через два дня она стояла в МФЦ с папкой документов. Квартира, подаренная Никите, была оформлена через договор дарения — бабушка тогда настояла, чтобы всё было «по-взрослому». Вика помнила, как он отмахивался, мол, зачем эти формальности. А бабушка сказала строго: «Потому что жизнь длинная».
И оказалась права.
Юрист — женщина лет пятидесяти с уставшими, но цепкими глазами — внимательно просмотрела бумаги.
— Теоретически, — сказала она, — есть основания оспорить сделку. Если доказать, что даритель был введён в заблуждение или находился в уязвимом состоянии. Но это непросто. Готовы к конфликту?
Вика усмехнулась.
— Я к нему давно готова. Просто раньше не знала, ради чего.
Никита позвонил сам, через неделю. Голос был раздражённый, непривычно высокий.
— Ты что творишь? Зачем ты бабушке голову морочишь?
— Я с ней разговариваю, — спокойно ответила Вика. — В отличие от тебя.
— Ты хочешь отобрать у нас квартиру? У нас ребёнок будет!
— А у неё — старость, — так же спокойно сказала Вика. — И сломанное бедро. И пятый этаж без лифта.
Он замолчал. Потом бросил:
— Ты всегда была злопамятной.
— Нет, Никита, — ответила Вика и вдруг поняла, что говорит правду. — Я просто перестала быть удобной.
Суд тянулся долго. Бабушка волновалась, плакала, несколько раз просила Вику «не продолжать, чтобы не ссориться». Но Вика каждый раз брала её за руку и повторяла:
— Ты ничего плохого не делаешь. Ты просто возвращаешь себе своё.
Когда решение вынесли, Вика слушала его как сквозь воду. Признать договор недействительным. Квартиру вернуть бабушке. Молодой семье предложить варианты — компенсацию, поиск другого жилья. Всё было сухо, официально, но у Вики дрожали руки.
Бабушка расплакалась прямо в зале суда — тихо, по-стариковски, уткнувшись Вике в плечо.
Через месяц они вернулись в ту самую квартиру. Первый этаж, знакомые соседи, фиалки на подоконнике. Бабушка ходила по комнатам, прикасалась к стенам, как к живым.
— Я думала, сюда уже не вернусь, — шептала она.
Вика помогала расставлять мебель и вдруг поймала себя на неожиданной мысли: ей хорошо здесь. Спокойно. Правильно.
— Оставайся, — сказала бабушка вечером, будто прочитав её мысли. — Мне одной страшно. А тебе… тебе ведь тоже некуда особо.
Вика посмотрела в окно, где во дворе тот самый мальчишка снова сидел у лужи.
— А я на пляже! — крикнул он, увидев её.
Вика улыбнулась.
— Остаюсь, — сказала она. И впервые за много лет почувствовала, что возвращается не в прошлое, а домой.
На следующее утро бабушка и Вика проснулись раньше обычного. Солнечный свет лениво проникал в комнату, окрашивая стены в тёплый золотистый цвет. Бабушка, потянувшись, посмотрела на Вику:
— Ну что, Викуля, а теперь будем жить по-настоящему?
— Да, бабуль, — тихо улыбнулась Вика, — теперь уже по-настоящему.
Они спустились во двор. Там, на детской площадке, Робинзон уже строил замки из песка. Мальчишка махнул им рукой, а бабушка заметила:
— Смотри, Викуля, жизнь не перестаёт радовать, пока в ней есть дети и песок.
Вика не могла не согласиться. В голове крутились все события последних лет: развод, предательство, квартиры, документы, суды… И вдруг она поняла, что всё это — не конец, а только переход. Переход к чему-то настоящему. К дому, где не нужно быть «удобной», где можно быть просто собой.
— А торт вчерашний ещё остался, — сказала бабушка, — давай сходим к соседям, угостим.
— И сливы тоже? — с улыбкой спросила Вика.
— Конечно, сливы — это святое, — ответила бабушка.
Они шли по двору, и на каждом шагу Вика ощущала, что эти маленькие детали — запах свежего хлеба у магазина, качели, где кто-то смеётся, приветливые соседи — теперь её жизнь. Не та, о которой она мечтала когда-то, а настоящая, с маленькими радостями и заботой друг о друге.
Когда они вернулись домой, бабушка устроилась у окна, глядя на улицу, а Вика села рядом с ней. Молчание было спокойным, не напряжённым. Через несколько минут бабушка вздохнула:
— Спасибо тебе, Викуля, за всё.
— Это мы вместе, бабуль, — сказала Вика, беря её за руку. — Всё вместе.
И в тот момент Вика впервые за долгие годы поняла: дом — это не стены, не мебель и не бумажки в МФЦ. Дом — это забота, тепло и люди, ради которых хочется вставать каждое утро.
А жизнь за окном продолжала идти своим чередом: Робинзон кричал «А я на пляже!», где-то смеялись дети, на горизонте медленно вставало солнце. И Вика знала, что теперь она здесь — дома.
С этого дня всё стало по-другому. Вика навещала бабушку каждый день, помогала с покупками, готовила вместе с ней чай и пироги, училась терпению, а бабушка, в свою очередь, дарила Вике свои истории, мудрость и, конечно, неизменное чувство, что в этом мире есть кто-то, кто всегда рядом.
Дом наполнился жизнью и смехом. И впервые за долгое время Вика поняла, что счастье — это не идеальные отношения или квартиры, подарки или справедливость суда. Счастье — это быть рядом с теми, кто тебе дорог, и уметь любить их такими, какие они есть.
На улице Робинзон снова строил песчаный замок, бабушка смеялась, а Вика тихо улыбалась, держа в руках свежие сливы — и в сердце ощущала то, чего давно не было: настоящую радость.
