Андрей замер с кружкой в руке. Кофе внутри уже остыл.
— То есть ты серьёзно? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, а не растерянно.
Татьяна наконец посмотрела на него. Спокойно. Без злости. Без торжества. Просто как на человека, который только что сам себе вырыл яму и теперь стоит на краю и удивляется.
— Абсолютно серьёзно. Ты же сам сказал: каждый за себя. Хозяйство — это общие траты. На хозяйство ты выделил… — она сделала вид, что вспоминает, — а, точно, пока ничего не выделил. Ну ничего, проживём.
Юля тихо кашлянула в кулак и уткнулась в телефон.
Андрей открыл рот, закрыл. Потом всё-таки выдавил:
— Ладно. Сколько тебе надо на порошок, мыло там, всё прочее?
— Я составила список, — Татьяна достала из-под салфетницы сложенный вчетверо листок. Протянула. — Вот. На месяц. С ценами из «Пятёрочки» и «Магнита» на позавчера.
Он развернул. Аккуратный почерк, столбики, итог внизу жирным.
12 840 рублей.
Андрей хмыкнул.
— Дороговато живёте.
— Это минимум, — мягко ответила она. — Без мяса выше третьего сорта, без сметаны, без фруктов кроме сезонных яблок и бананов по акции. Без кошачьего корма премиум, без витаминов Юльке, без прокладок нормальных, без крема для рук, без ничего «лишнего». Если хочешь экономить ещё сильнее — скажи, я перепишу.
Он молчал, глядя на цифры.
— Переводи на карту до обеда, пожалуйста, — добавила Татьяна, вставая. — А то у меня сегодня стирка, а порошка правда нет.
Андрей перевёл. Девять тысяч. «На первое время», написал в сообщении.
Ответ пришёл через три минуты.
«Спасибо. Остальное потом, когда будет понятно, сколько реально уходит».
Он пришёл с работы в половине восьмого. На кухне пахло жареной картошкой и… чем-то ещё. Не мясом.
На столе стояла тарелка с картошкой и двумя маленькими котлетками из… он принюхался.
— Это что?
— Соево-овсяные, — спокойно ответила Татьяна, раскладывая салат из капусты и моркови. — Дешевле мяса в четыре раза. Вкус почти как у котлет, если приправ хорошо.
Юля сидела и ела молча. Без эмоций.
Андрей сел. Посмотрел на свою тарелку. На котлету размером с детский кулачок.
— А мне?
— Тебе? — Татьяна подняла брови. — У тебя же отдельный бюджет. Ты же на работе в столовой обедаешь, вечером можешь себе что-нибудь купить по дороге. Я же не знаю, что тебе хочется.
Он сидел и смотрел, как жена и дочь спокойно едят свою картошку с соевыми котлетами.
Через десять минут он встал, молча надел куртку и вышел.
Вернулся через сорок минут с двумя пакетами.
В одном — куриные бёдра, сметана, сыр, помидоры, зелень.
Во втором — бутылка вина и торт «Прага» из кондитерской на углу.
Поставил всё на стол.
Татьяна посмотрела на пакеты. Потом на мужа.
— Это что?
— Ужин, — буркнул Андрей. — На сегодня. Вместе.
Она не улыбнулась. Просто кивнула.
— Хорошо. Тогда я сейчас разогрею курицу. А торт… торт потом. Когда будем уже по-настоящему ужинать вместе.
Андрей сглотнул.
— Тань…
— Да?
— Может… ну… вернёмся к старой схеме?
Она долго смотрела на него. Потом тихо сказала:
— Нет, Андрюш. Не вернёмся. Но теперь у нас будет честный раздельный бюджет.
Она сделала паузу.
— Только теперь раздельный — по-другому.
Он не понял.
— Ты платишь за квартиру, свет, газ, интернет, кредит за машину. Всё, что на бумажке и на тебя записано. А на жизнь, на еду, на детей, на здоровье, на дом — мы скидываемся пятьдесят на пятьдесят. Поровну. Потому что мы — семья. А не квартиранты с общим холодильником.
Андрей долго молчал.
Потом кивнул. Один раз. Резко. Как будто точку поставил.
— Договорились.
Татьяна улыбнулась. Первый раз за весь вечер. Очень спокойно. Очень устало. Но по-настоящему.
— Тогда садись. Курица уже почти готова.
И впервые за последние два года он сел за стол и почувствовал, что ест не просто еду.
А ужин.
Прошёл месяц.
Андрей по привычке всё ещё иногда ловил себя на том, что мысленно делит счёт в магазине на «это моё» и «это её», но теперь это чувство было не таким острым. Просто старая мозоль, которую уже почти не чувствуешь, пока специально не нажмёшь.
Они действительно стали скидываться 50/50 на всё, что касалось «жизни».
Татьяна завела в телефоне общую заметку «Семейный котёл» — туда она кидала скрины чеков из магазинов, аптек, оплаты кружков Юльки, новых кроссовок, зубной пасты, даже батареек для пульта. Андрей туда же кидал свои чеки за бензин (когда возил Юлю в школу по субботам), за ремонт стиралки, за новый чайник, когда старый окончательно умер.
Каждое 25-е число они садились за кухонный стол и сводили баланс. Иногда получалось, что Андрей должен доплатить 1800. Иногда Татьяна. Иногда ровно в ноль.
И вот это «ровно в ноль» почему-то стало самым приятным моментом месяца.
Однажды в начале марта Татьяна написала в чат:
«Андр, я тут посчитала. Если мы в этом месяце возьмём хороший кусок свинины на шашлык и сами замаринуем, то выйдет на 300–400 р дешевле, чем готовый маринованный в «Перекрёстке». Брать?»
Он ответил почти сразу:
«Бери. И возьми ещё ту аджику, острую, которую Юлька любит. Я добавлю в котёл 1000 сверху, давай нормально пожарим в выходные.»
Татьяна ответила одним эмодзи 🔥 и через полчаса скинула чек.
В тот же вечер Юля, которая обычно после ужина сразу убегала в комнату, вдруг задержалась на кухне. Помыла за собой тарелку. Потом молча взяла тряпку и протёрла стол. Андрей с Таней переглянулись, но ничего не сказали.
А когда Юля уже уходила к себе, она вдруг обернулась в дверях и буркнула, глядя куда-то в пол:
— А можно я в следующие выходные сама замариную? У Влада в инсте видела рецепт с киви. Говорит, мясо вообще как масло становится.
Андрей кашлянул.
— Можно. Только киви не переборщи, а то будет каша.
— Я знаю, — фыркнула Юля. — Я не дебилка.
И ушла.
Татьяна посмотрела на мужа поверх кружки с чаем. В глазах было что-то тёплое и немного удивлённое одновременно.
— Смотри-ка, — тихо сказала она. — У нас в семье теперь даже маринад обсуждают.
Андрей пожал плечами, но уголки губ предательски поползли вверх.
— Ну… раз уж пятьдесят на пятьдесят, то и маринад пополам.
Татьяна вдруг протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Просто так. Без повода. Без длинных речей.
— Знаешь, — сказала она очень тихо, — я ведь не хотела войны. Я хотела, чтобы ты снова увидел, что мы — это не разные бюджеты под одной крышей. А просто мы.
Андрей долго молчал. Потом перевернул ладонь и сжал её пальцы в ответ.
— Я увидел, — наконец ответил он. Голос был хрипловатый. — Уже давно увидел. Просто… долго признавать не хотел, что был идиотом.
Татьяна улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то в девяностых годах ноль-ноль сердце екало, как у пацана.
— Ничего, — сказала она. — Главное, что теперь мы оба на одной стороне счёта.
И впервые за очень долгое время они просто сидели на кухне после ужина, не глядя в телефоны, не спеша убираться, не планируя завтрашний день. Просто держались за руки поверх той самой общей заметки «Семейный котёл», в которой сейчас светился свежий чек на пачку специй для шашлыка и банку аджики.
И это почему-то было важнее любых красивых слов.
Прошёл ещё один месяц, уже апрель.
Всё шло своим чередом, как хорошо отлаженный, хоть и не самый новый механизм: скрипит иногда, но крутится ровно.
В один из четвергов Андрей пришёл с работы раньше обычного — в половине шестого. Дверь открыла Юля. В наушниках, в старой растянутой толстовке, с телефончиком в руке. Но увидев отца, она вытащила один наушник и сказала без всякого обычного подросткового «ну чё?»:
— Мам там на кухне воюет с тестом. Говорит, если ты сегодня опять «устал и ляжешь сразу», то она тебе лично этот пирог в постель принесёт. В смысле, на лицо.
Андрей невольно хмыкнул.
— Пирог-то хоть какой?
— С яблоками и корицей. И крошкой сверху. Я уже три раза пробовала «на качество». Пока жива.
Он снял ботинки, повесил куртку. Прошёл на кухню.
Татьяна стояла у стола, руки по локоть в муке, волосы собраны в неряшливый пучок, на щеке белая полоса. Она даже не обернулась сразу — продолжала раскатывать тесто.
— Привет, — сказал Андрей.
— О, явился не запылился, — ответила она, не отрываясь от дела. Но в голосе не было ни сарказма, ни усталости. Просто констатация. — Рано сегодня.
— Да… решил, что хватит уже «поужинал в столовке, дома чай». — Он подошёл ближе, заглянул через её плечо. — Помочь?
Татьяна наконец повернулась. Посмотрела на него внимательно, как будто проверяла — серьёзно ли.
— Можешь почистить яблоки. Их там килограмм с хвостиком.
Андрей молча взял нож, миску, сел за стол. Они работали в тишине минут десять — только шорох ножа по кожуре да лёгкое постукивание скалки о доску.
Потом Татьяна вдруг сказала, не поднимая глаз:
— Знаешь… я тут вчера вечером считала. За четыре месяца, с того самого дня, как мы перешли на «честный раздельный», у нас в семейном котле… — она усмехнулась, — минус семь тысяч всего. За четыре месяца. На двоих.
Андрей замер с яблоком в руке.
— Это… мало?
— Это очень мало, Андрюш. Раньше за те же четыре месяца мы легко минусовали по двадцать пять — тридцать. А сейчас… — она пожала плечами. — Мы стали есть дома. Реже заказываем. Юлька сама начала просить «давай лучше купим курицу и запечём». Даже я иногда думаю: «А может, не брать пятую кофточку, а вложить в отпуск?»
Он положил очищенное яблоко в миску. Посмотрел на жену.
— Ты к чему?
Татьяна отложила скалку. Вытерла руки о фартук. Подошла, встала рядом, опёрлась бедром о стол.
— К тому, что мы больше не дерёмся из-за денег. Мы считаем их вместе. И… мне это нравится. Очень.
Андрей медленно кивнул.
— Мне тоже.
Она наклонилась и поцеловала его — коротко, но тепло, прямо в висок. Потом вернулась к тесту.
— Тогда давай заканчивать пирог. А потом… — она сделала паузу, улыбнулась краешком губ, — потом можно будет посидеть на балконе. Весна же. Первый тёплый вечер. Юлька обещала не мешать.
— С вином? — спросил он, уже зная ответ.
— С вином, — подтвердила она. — Только теперь мы берём не «что подешевле», а «что нам обоим нравится».
Андрей улыбнулся — впервые за день по-настоящему, широко.
— Договорились.
Через полтора часа на столе стоял горячий яблочный пирог, пахнущий так, что даже Юля вылезла из комнаты без напоминаний.
А потом они втроём сидели на узком балконе, завернувшись в один плед на троих, пили недорогое, но очень вкусное красное вино из больших бокалов и смотрели, как за домами медленно гаснет апрельское небо.
И никто из них в тот момент не думал о том, чья это была идея — пятьдесят на пятьдесят.
Потому что в конце концов деньги стали просто инструментом.
А семьёй они были всегда. Просто теперь снова это чувствовали. Каждым днём.
