Лена договорила фразу почти шёпотом, будто проверяла, не подслушивает ли кто-то ещё, кроме Ирины Петровны:
— …понимаешь, значит, меня подставляют?
В трубке повисла пауза — не пустая, а именно та, в которой человек собирает слова, чтобы они не поранили.
— Лен, я не адвокат, — наконец ответила Ирина. — Но я сорок лет в риелторстве. Когда человек начинает спрашивать про доверенность «на всякий случай», а сам при этом чай пьёт с таким видом, будто уже ордер на квартиру выписал… это не «на всякий случай». Это подготовка.
Лена провела пальцем по краю серой папки. Бумага чуть пожелтела по краям, словно уже начала стареть от одного того, что её слишком долго прятали.
— А если я сейчас пойду и просто выкину эти завещания в мусоропровод?
— Тогда она скажет, что ты их уничтожила нарочно. И будет новая история: «невестка скрывает настоящее завещание». А у неё, между прочим, уже есть копия старого — того, где всё бабушке, а потом Николаю. Я видела, как она его фоткала на телефон, когда думала, что я в ванной.
Лена резко выдохнула.
— То есть я уже проиграла, даже не начиная?
— Нет. Ты просто ещё не выбрала, по каким правилам играть.
— И по каким надо?
— По её — никак. Она привыкла, что все вокруг неё молчат, кивают, извиняются. Ты первая, кто не извинился. Поэтому она сейчас и мечется. Ей нужна твоя подпись под бумагой, где ты «добровольно» отдаёшь ей управление. Или хотя бы доверенность на сына. А дальше — развод, и Николай «по доброте душевной» отдаст половину маме, потому что «она же одна осталась».
Лена встала. Ноги затекли от долгого сидения на полу.
— Ирина Петровна… а вы могли бы… ну… поговорить с ней? Не от моего имени. Просто… напомнить, что есть свидетели.
— Могла бы. Но лучше сделаем по-другому. Завтра в 14:00 у нотариуса на Сенной, тот, что напротив аптеки. Я запишу тебя на консультацию. Бесплатную первую. Скажешь, что хочешь проверить подлинность двух завещаний и возможность их оспаривания. Нотариус сразу увидит, что подпись бабушки на втором — не её. Дрожь-то дрожь, но характер почерка другой. Я такие вещи за километр чую.
— А если она узнает?
— Пусть узнает. Пусть поймёт, что ты уже не в её игре. А главное — пусть Николай поймёт.
Лена посмотрела на пакет с сырниками, который так и остался на столе. Сверху уже начала образовываться корочка — как будто они тоже устали ждать.
— А если он выберет её?
Ирина Петровна помолчала.
— Тогда, девочка моя, ты хотя бы будешь знать, что живёшь в своей квартире. А не в чужом музее под названием «моя семья».
Лена закрыла глаза.
— Я приду. В 14:00.
Она положила трубку.
Потом подошла к окну, открыла его настежь. Холодный февральский воздух ворвался в комнату, как будто давно ждал приглашения. Лена взяла оба завещания, подошла к столу, достала из ящика старый дырокол бабушки — тяжёлый, советский, с красной ручкой.
Пробила каждую страницу по диагонали. Не сильно. Но достаточно, чтобы ни один нотариус не принял их всерьёз без экспертизы.
Потом аккуратно сложила в конверт.
Написала на нём маркером одно слово:
«Николаю».
И положила конверт поверх сырников.
Пусть увидит утром.
А она пока пойдёт спать.
Впервые за много месяцев — в свою постель, с закрытой на ключ дверью спальни и без ощущения, что кто-то дышит ей в затылок даже во сне.
Завтра будет сложно.
Но завтра она хотя бы начнёт дышать сама.
Утром Николай пришёл без звонка. Ключ у него всё ещё был — Лена не успела поменять замок, да и не хотела пока. Пусть войдёт. Пусть увидит.
Он остановился в коридоре, не разуваясь. В руках — ничего, даже сырники вчерашние уже, наверное, в помойке. Лицо серое, будто не спал.
— Лен… я всю ночь думал.
Она стояла в дверях кухни, в старом бабушкином халате, который пах нафталином и спокойствием. Руки скрещены.
— И что придумал?
— Мама… она правда не хотела ничего плохого. Ей просто страшно. Она одна, пенсия маленькая, здоровье…
— Николай, — Лена говорила очень тихо, почти ласково, — если ты сейчас скажешь «давай поможем маме», я тебя выгоню. Не словами. Просто открою дверь и скажу: «Иди». И закрою. Навсегда.
Он сглотнул. Посмотрел на конверт, который лежал на столе поверх вчерашних крошек.
— Это что?
— Почитай. Потом поговорим.
Он взял конверт. Дрожащими пальцами вытащил оба проколотых завещания. Прочитал. Долго смотрел на дырочки, как будто они могли объяснить, почему всё так.
— Она… подделала?
— Не знаю. Может, и нет. Может, бабушка правда передумала в последний момент. А может, Маргарита Васильевна просто очень хорошо имитирует почерк. Но факт: второе завещание появилось уже после смерти бабушки. А первое — настоящее, заверенное. И квартира по нему — моя.
Николай опустился на табурет. Плечи опустились.
— Я ей вчера звонил. После того, как ушёл от тебя. Она сказала… что ты её выгнала. Что ты кричала. Что ты ненавидишь её.
Лена усмехнулась — коротко, безрадостно.
— А ты поверил?
Он молчал долго. Потом поднял глаза.
— Нет. Не поверил. Но… я не знал, что делать. Она плакала. По-настоящему. Я сто лет не слышал, чтобы она так плакала.
— Плакала, потому что поняла — контроль уходит. Не потому что ей больно. Потому что страшно.
Он кивнул — медленно, как будто соглашался с чем-то внутри себя.
— Я сегодня утром к ней пошёл. Сказал: «Мама, хватит. Квартира — Лены. И точка. Если тебе нужны деньги — скажи прямо. Продадим мою машину. Или я возьму подработку. Но так — больше нельзя».
Лена прищурилась.
— И что она?
— Сначала молчала. Потом сказала: «Ты её выбрал, а не меня». И ушла в свою комнату. Заперлась. Я постучал — не открывает. Только через дверь: «Уходи. Я сама разберусь».
Николай провёл ладонью по лицу.
— Я боюсь, что она что-то сделает с собой. Или… с нами.
Лена подошла ближе. Не села. Просто стояла.
— Она не сделает. Такие, как она, не кончают с собой. Они кончают с другими. Но тихо. Постепенно. Годами. Пока человек сам не сломается и не скажет: «На, бери всё, только не мучай».
Николай посмотрел на неё — впервые по-настоящему, без этой вечной сыновней дымки в глазах.
— Я не хочу, чтобы ты так думала обо мне.
— Тогда докажи, что я ошибаюсь.
Он встал.
— Я иду к нотариусу. Сегодня. Напишу отказ от возможного наследства по тому, первому завещанию. Чтобы даже теоретически ничего не могло перейти ко мне. А значит — и к ней через меня. Пусть знает: пути назад нет.
Лена молчала. Потом спросила:
— А потом?
— Потом… я сниму комнату. Или студию. На первое время. Чтобы ты могла дышать. А я — доказывать, что я не её продолжение.
Она долго смотрела на него.
— Хорошо. Иди.
Он кивнул. Надел куртку. Уже в дверях обернулся.
— Лен… сырники вчера пропали. Я их в холодильник не убрал.
Она улыбнулась — впервые за весь разговор.
— Они и не должны были дожить до утра. Как и некоторые привычки.
Дверь закрылась тихо.
Лена подошла к окну. Снег падал крупными хлопьями — февраль в Питере всегда опаздывает, но когда приходит, то сразу всерьёз.
Она взяла телефон. Набрала Ирину Петровну.
— Я не приду в 14:00. Пока не надо. Но… спасибо. Вы были правы. Он выбрал.
— Себя или тебя?
— Пока — себя. Но это уже начало.
Ирина Петровна хмыкнула в трубку — тепло, по-старушечьи.
— Начало — это уже половина победы, девочка. Главное — не останавливайся на полпути.
Лена положила трубку.
Потом подошла к шкафу, достала коробку с бабушкиными старыми открытками. На одной — надпись дрожащим почерком:
«Живи так, чтобы потом не было стыдно вспоминать, как ты молчала».
Лена провела пальцем по буквам.
— Я больше не молчу, бабуль.
И впервые за долгое время включила музыку. Не тихо. В голос.
Пусть слышат этажом ниже.
Пусть знают: здесь теперь живёт хозяйка.
Маргарита Васильевна не плакала больше. Не звонила сыну с истерикой. Не стучала в стену, чтобы привлечь внимание соседей. Она просто… исчезла.
На третий день Николай пришёл к Лене с ключами от своей старой однушки на Васильевском — той, которую он сдавал последние два года. Протянул связку молча, как будто это был пропуск в новую жизнь.
— Она уехала, — сказал он вместо приветствия. — Вчера вечером. Сказала только: «Я не буду мешать вашему счастью». И ушла с одним чемоданом. Даже посуду не забрала.
Лена взяла ключи. Положила на подоконник — туда, где раньше лежала бабушкина коробка с открытками.
— Куда уехала?
— К сестре в Тверь. На «пока». Сказала, что «там воздух другой, и люди не предают».
Николай усмехнулся — криво, без веселья.
— Я ей оставил деньги на первое время. Продал ноутбук. Она не отказалась. Только спросила: «Это Лена велела?» Я сказал: «Нет. Это я».
Лена посмотрела на него внимательно.
— И что ты теперь чувствуешь?
Он пожал плечами. Долго молчал.
— Облегчение. И… пустоту. Как будто кто-то выдернул провод, по которому всю жизнь шёл ток. Теперь тихо. Слишком тихо.
Лена подошла, обняла его — не сильно, но твёрдо. Он не отстранился. Просто стоял, вдыхая её волосы, будто проверял, настоящие ли они.
— Тишина — это не всегда плохо, — сказала она. — Иногда это просто место, где можно наконец услышать себя.
Они простояли так долго. Потом Николай отстранился, но не ушёл.
— Я не хочу возвращаться к маме. И не хочу, чтобы ты думала, что я пришёл потому что «некуда». Я пришёл, потому что… хочу быть здесь. С тобой. Без её тени за спиной.
Лена кивнула.
— Тогда давай сделаем это по-честному. Без «пока поживём вместе». Без «потом разберёмся». Хочешь — снимаем что-то вдвоём. Новое. Чистое. Без старых запахов.
— Хочу, — сказал он быстро, как будто боялся, что передумает. — Но… сначала я хочу, чтобы ты сделала одну вещь.
— Какую?
Он достал из кармана телефон. Открыл галерею. Там была фотография — старая, скан с бумажного фото. Маргарита Васильевна, молодая, лет тридцати, с Николаем-малышом на руках. Оба смеются. На заднем плане — та самая квартира, только ещё с обоями в ромбики и без белых фасадов.
— Это единственное фото, где она улыбается по-настоящему. Я хочу, чтобы ты его оставила. Не выкидывала. Не прятала. Просто… пусть лежит. Напоминанием, что она тоже когда-то была человеком. А не только функцией «мама, которая всё знает лучше».
Лена взяла телефон. Посмотрела долго.
— Хорошо. Оставлю. В той же коробке, с бабушкиными открытками. Пусть они там вдвоём поговорят. Может, чему-то научатся.
Николай улыбнулся — впервые по-настоящему за эти дни.
— А теперь… можно я останусь? Не навсегда. Пока не найдём новое место. Просто… сегодня.
Лена взяла его за руку. Повела в комнату.
— Сегодня — можно. А завтра… посмотрим.
Они легли спать — не раздеваясь до конца, не включая свет. Просто рядом. Дышали в унисон. За окном шёл снег — уже мартовский, мокрый, но всё ещё упрямый.
А утром Лена проснулась первой. Николай спал, уткнувшись носом в подушку. Она тихо встала, подошла к столу. Открыла конверт, который так и лежал с того дня. Достала проколотые завещания. И первое, настоящее.
Положила их в папку. Закрыла. Написала сверху маркером:
«Хранить. Не трогать. Это уже не оружие».
Потом пошла на кухню. Заварила чай. Обычный, чёрный, без всяких трав.
Когда Николай проснулся и вышел, сонный, с растрёпанными волосами, она протянула ему кружку.
— Доброе утро. Теперь это наш дом. Пока не найдём другой. Но уже — наш.
Он взял кружку. Поднёс к губам. Выпил глоток.
— Наш, — повторил он тихо, как будто пробовал слово на вкус.
И впервые за много лет оно не звучало как обещание. Оно звучало как начало.
