Время летело незаметно. Маша подрастала — уже одиннадцатая пошла, а потом и двенадцатая. Игорь так и остался жить у них, хотя официально жениться на Вале так и не решился: «Зачем бумажки? Мы и без них хорошо». Валя сначала переживала, а потом махнула рукой — главное, что дом полная чаша, что Игорь не пьёт, не гуляет, а руки у него — золотые. И что Маша наконец-то получила отца, которого никогда не знала.
Только вот Маша… Она всё понимала. Понимала лучше, чем взрослые думали. Она видела, как мама светится рядом с Игорем, как он называет её «Валюха моя» и целует в макушку. Видела, как он учит её, Машу, забивать гвозди ровно, как правильно держать рубанок, как отличать хорошую доску от гнилой. Но всё равно где-то внутри оставалась маленькая заноза: «А вдруг он уйдёт? Как тот, первый…»
Однажды, когда Маше было тринадцать, случилась беда. Игорь сильно поранил руку на лесопилке — почти до кости. Доктор в районной больнице сказал: «Месяц-два без работы, а то и больше. Сухожилие задето». Для Игоря это было как нож в сердце. Он привык быть полезным, привык, что руки его кормят всю семью. А тут — лежать и смотреть в потолок.
Валя растерялась. Она пыталась быть сильной, но видно было — страшно ей. Страшно, что Игорь уйдёт, потому что «я теперь вам обуза», или что соседи опять начнут судачить. А Маша… Маша вдруг поняла, что может что-то сделать.
Она взяла старый блокнот, в котором Игорь когда-то рисовал эскизы для ремонта — полочки, табуретки, ворота. Села за стол и начала звонить по номерам, которые он записывал когда-то: «Дядя Коля, здравствуйте, это Маша, дочка Валентины… Игорь руку повредил, но он нам всё равно поможет… ну, головой. Он же всё знает, как делать. А я буду записывать, что он скажет. Вы же хотели новый сарай…»
Сначала люди смеялись: «Да ты что, девчонка, серьёзно?» Но Маша не сдавалась. Через неделю уже три заказа было. Она сидела рядом с Игорем на веранде, он диктовал, как резать, как крепить, как шлифовать, а она аккуратненько записывала. Потом сама ездила с заказчиками, показывала, где что делать, и даже иногда сама брала инструмент — Игорь учил её всему понемногу.
Игорь сначала отнекивался: «Да ну, Маш, это же моя работа». А потом смотрел, как дочка (он уже давно называл её так про себя) ловко орудует шуруповёртом, и глаза у него становились влажными.
К концу лета рука у Игоря зажила. Но «фирма» осталась. Маша теперь вела маленькую тетрадку: «Заказы. Сроки. Оплата». Люди привыкли, что если нужно что-то сделать толково и недорого — звонят Вале, а отвечает Маша. И никто уже не говорил «обузу привёл». Говорили: «Игорь с Машей — это сила».
Однажды вечером, когда все трое сидели на крыльце (качели, кстати, Игорь давно переделал на более крепкие, с цепями и мягким сиденьем), Маша вдруг сказала:
— Дядь Игорь… а можно я вас папой называть буду?
Игорь замер. Валя тоже. А потом Игорь кашлянул, отвернулся, вытер глаза рукавом и буркнул:
— Можно, Машунь. Давно пора.
Валя заплакала тихо-тихо, обняла обоих сразу. А Маша просто прижалась к Игорю, чувствуя, как его большая ладонь гладит её по голове — так же, как он гладил её маму.
И в тот вечер, когда уже стемнело, а звёзды высыпали над старым домом, Маша впервые за всю свою жизнь почувствовала: она не просто «выросла без отца». У неё есть папа. Настоящий. И он никуда не уйдёт.
Прошли ещё годы. Маше исполнилось семнадцать. Она закончила школу в посёлке с одной четвёркой за всё время — по литературе, потому что учительница говорила: «Маша, у тебя душа взрослая, а глаза детские, это редко бывает». Валя плакала на выпускном, когда дочка выходила на сцену в простом белом платье, которое Игорь сам подшивал вечером накануне, потому что «мама устала, пусть поспит».
Маша хотела уехать учиться в город. Не в самый большой, а в областной центр — там был хороший строительный техникум, а потом можно было доучиться до инженера. Она давно уже не просто помогала Игорю с записями заказов. Она сама делала чертежи на компьютере (старенький ноутбук купили на скопленные деньги), сама ездила договариваться с поставщиками досок и металла, сама считала сметы. Люди в посёлке уже не говорили «Игорева дочка», а говорили «Маша с папкой» — и это звучало как марка качества.
Валя боялась. Боялась отпускать. Ночью приходила к Маше в комнату, садилась на краешек кровати и шептала:
— А вдруг там плохо будет? А вдруг тебя обидят? А вдруг ты не вернёшься…
Маша обнимала маму — теперь уже она была выше — и отвечала:
— Мам, я же не навсегда. Я приеду. И вас заберу потом, когда заработаю. Домик в городе купим, с балконом. Будешь цветы разводить, а папа будет ворчать, что слишком много горшков.
Игорь молчал. Только однажды, когда они втроём сидели за столом и пили чай с малиной, он вдруг сказал:
— Я тебе на первое время денег дам. Не много, но на съёмную комнату и на еду хватит. И телефон новый куплю. Чтобы каждый день звонила. Поняла?
Маша кивнула, а в горле стоял ком.
В день отъезда Игорь сам отвёз её на станцию на старенькой «Ниве», которую когда-то собрал из двух битых машин. Валя не поехала — сказала, что не выдержит, разревётся на перроне и всем настроение испортит. Поэтому прощались дома. Валя обнимала Машу так крепко, будто хотела в себя обратно втянуть. Потом отпустила и быстро-быстро перекрестила — раз десять, пока рука не устала.
На станции Игорь вытащил из багажника большой рюкзак и маленькую сумку. Потом достал свёрток в старой газете.
— Это тебе. Открывай уже в поезде, не здесь.
Маша хотела развернуть прямо там, но Игорь покачал головой:
— В поезде. Когда уже поедешь. И… — он замялся, — если что не так будет — сразу звони. Я приеду. Хоть ночью, хоть как. Поняла?
— Поняла, пап.
Слово «пап» всё ещё звучало для них обоих немного непривычно и очень дорого.
Поезд тронулся. Маша стояла у окна, махала рукой, пока платформа не скрылась за поворотом. Только тогда она развернула свёрток.
Внутри лежали:
– новенькие рабочие перчатки из толстой кожи, точно по её руке,
– маленький складной ножик с деревянной ручкой (Игорь вырезал на ней крошечную качельку),
– пачка денег, перевязанная резинкой,
– и записка, написанная крупными, немного корявыми буквами:
«Машунь.
Руки у тебя золотые, как у меня. Только у тебя ещё и голова светлая. Не забывай, что ты не одна. Мы с мамой всегда здесь.
Люблю тебя очень.
Папа.»
Маша прижала записку к груди и долго не могла оторвать. А за окном уже мелькали поля, перелески, далёкие деревни — и вся большая жизнь, в которую она теперь входила не просто девочкой без отца, а дочерью, у которой есть папа с золотыми руками и мама, которая научилась наконец-то любить.
А дома, в тот же вечер, Игорь поставил на крыльцо старые качели, которые Маша так любила в детстве, и долго сидел на них один, пока не стемнело. Валя вышла, села рядом, положила голову ему на плечо.
— Она вернётся, — тихо сказала.
— Вернётся, — ответил Игорь. — А если нет… значит, хорошо устроилась. И это тоже хорошо.
И они сидели так до самой ночи, пока звёзды не стали ярче крыши их старого, но теперь такого тёплого дома.
Маша уехала, а дом будто затих. Не то чтобы стал пустым — Игорь по-прежнему вставал в шесть, Валя хлопотала по хозяйству, в холодильнике всегда стояла свежая сметана, на крыльце сохли выстиранные тряпки, — но воздух сделался тише. Как будто кто-то унёс с собой половину звуков: звонкий смех, топот босых ног по деревянному полу, вечные вопросы «а почему?», «а можно мне?».
Первое время Маша звонила каждый вечер. Рассказывала, как поселилась в комнате на троих (две другие девчонки оказались добрыми, но шумными), как сдала вступительные на «отлично», как преподаватель по начертательной геометрии сказал: «У тебя глаз-алмаз, девочка, откуда ты такая взялась?». Валя слушала, прижимая трубку к уху так крепко, что белели пальцы, а Игорь сидел рядом молча, только иногда вставлял: «А комнату проветриваешь? Зимой сквозняки — первое дело».
Потом звонки стали реже — не потому что Маша забыла, а потому что началась настоящая учёба. Курсовые, чертежи до трёх ночи, практика на стройке, где её, девчонку, сначала посмеивались, а потом стали звать «Маш, посчитай-ка балку, а то опять криво выйдет». Она не обижалась. Она просто делала.
Однажды зимой, уже на втором курсе, Маша приехала на новогодние каникулы. Привезла огромный пакет подарков: маме — красивый шерстяной платок цвета спелой вишни, Игорю — новые кожаные перчатки для работы (он свои старые уже сто раз латал), и ещё маленький свёрток для дома — электрический чайник, потому что «хватит на плите воду греть, пап, век электричества на дворе».
Валя плакала весь вечер — то от платка, то от того, что дочка похудела, то от того, что она теперь говорит такие взрослые слова: «оптимизация нагрузок», «несущая способность», «технико-экономическое обоснование». Игорь смотрел на Машу и думал: «Совсем большая стала. А всё равно моя мелкая».
В ту же зиму случилось ещё одно событие. Игорь решил наконец-то жениться официально. Не потому что соседи опять зашептались, а потому что однажды ночью проснулся и понял: если вдруг что — чтобы Валя могла его хоронить без унижений, чтобы пенсия ей шла, чтобы всё по-человечески. Он пришёл к Вале с букетом из трёх гвоздик (в посёлке зимой больше не продают) и сказал просто:
— Валюха. Давай в загс сходим. По-тихому. Без гостей. Только мы и Маша, когда приедет.
Валя сначала растерялась, потом заплакала (уже привычно), потом кивнула.
Маша приехала специально на эту «тихую» свадьбу. Надела то самое белое платье с выпускного — оно уже было ей чуть коротковато, но она сказала: «Зато символично». В загсе кроме них были только две свидетельницы из соседнего подъезда, которых уговорили зайти за сто рублей и шоколадку. Фотографий почти не делали — только одна, на телефон Маши: Валя в новом платье в мелкий цветочек, Игорь в чистой рубашке, которую он надевал только на Пасху, и Маша между ними, обнимает обоих за плечи.
После загса поехали домой. Накрыли стол скромно, но душевно: холодец, селёдка под шубой, пироги с капустой и мясом, самогон домашний (Игорь сам гнал, чистый, как слеза). Когда выпили по первой «за здоровье молодых», Маша вдруг встала и сказала:
— Я тут подумала… У меня скоро диплом. И мне уже предлагают работу — в строительной фирме, помощником инженера. Платят нормально. Через год-два, если всё пойдёт хорошо, я смогу взять ипотеку. На домик небольшой, но свой. С участком. И хочу, чтобы вы переехали ко мне. В город. Вместе.
Валя замерла с рюмкой в руке. Игорь кашлянул.
— А мы тут… привыкли уже, — начал он.
— Привыкнете и там, — мягко перебила Маша. — Участок будет. Огород разведёте. Кур заведёте, если захотите. А я буду рядом. Каждый день. Не по телефону.
Валя посмотрела на Игоря. Игорь посмотрел на Валю. Потом оба посмотрели на Машу — и поняли, что она уже не спрашивает. Она зовёт домой. Только теперь дом будет другой.
— Ладно, — сказал Игорь наконец. — Но условие одно.
— Какое? — напряглась Маша.
— Качели. Обязательно. Такие же, как были. Только крепче. Чтобы внуки потом не разбились.
Маша засмеялась так громко, что даже собака во дворе залаяла в ответ. А потом заплакала — тихо, счастливо, уткнувшись в плечо Игоря.
И в тот вечер, когда за окном шёл густой январский снег, а в доме пахло пирогами и хвоей от маленькой ёлочки, они втроём сидели за столом долго-долго. Просто сидели. И молчали. Потому что всё важное уже было сказано.
А качели… качели они потом поставили. И не одни. Целых трое: для детей, которые ещё только родятся.
