Прошёл ещё месяц. Рами становился всё увереннее в том, что полностью меня контролирует. Он начал открыто обсуждать при мне «серьёзные вещи» — но, конечно, только на арабском.
«Через три недели после свадьбы я переведу на неё первый транш из её семейного траста, — говорил он отцу по телефону, стоя у окна нашей спальни, думая, что я сплю. — Потом постепенно выведем остальное. Она даже не поймёт, что подписывает. Всё оформлено как инвестиции в семейный бизнес.»
Отец одобрительно хмыкнул на том конце линии: «Главное — чтобы она не начала задавать вопросы. Американки иногда неожиданно включают мозги.» «Эта — не включит, — усмехнулся Рами. — Она слишком занята тем, чтобы мне нравиться.»
Я лежала, повернувшись спиной, и дышала ровно. Под подушкой лежал второй телефон — тот, который никогда не подключался к их Wi-Fi и не синхронизировался с их устройствами.
Запись №47. Чистая, чёткая, с точной датой и временем.
На следующей неделе состоялся «большой семейный совет» — якобы по поводу деталей свадьбы. На самом деле — по поводу денег.
Они собрались в той же мраморной столовой. Я была приглашена «для приличия», но, как обычно, меня усадили в дальний конец стола и почти сразу «забыли».
Рами достал папку с документами. «Вот здесь, — объяснял он по-арабски, показывая отцу и дяде, — пункт о совместном управлении активами. Она подпишет, думая, что это просто брачный контракт. А вот здесь — доверенность на управление её портфелем. Всё выглядит абсолютно невинно.»
Дядя пролистал страницы. «А если её семья начнёт копать?» «Её отец — старый техасский нефтяник, который больше времени проводит на гольф-поле, чем в офисе. А юристы… — Рами махнул рукой, — их можно купить. Или запугать.»
Мать Рами посмотрела на меня через весь стол — я как раз аккуратно разрезала кусочек десерта и делала вид, что полностью поглощена вкусом. «Она даже не смотрит в нашу сторону, — тихо сказала она. — Как кукла.» «Идеальная кукла», — ответил Рами и подмигнул мне.
Я подняла голову и улыбнулась ему самой сладкой улыбкой, на которую была способна. «Ты о чём-то говорил со мной, милый?»
Он рассмеялся, будто я сказала что-то очаровательно глупое. «Нет, хабибти. Просто обсуждаем, как сделать нашу свадьбу незабываемой.»
Я кивнула и вернулась к своему десерту.
В тот же вечер я отправила отцу последний архив — 52 аудиофайла, 3 видео снятых скрытой камерой в сумочке, переписка Рами с его «доверенным юристом» и скриншоты всех документов, которые они мне «показывали для ознакомления», пока я якобы ничего не понимала.
Ответ пришёл через 14 минут:
«Достаточно. Мы готовы. Ты решаешь, когда.»
Я ответила одним словом:
«Завтра.»
На следующее утро Рами проснулся от звука открывающейся входной двери. В квартиру вошли трое мужчин в строгих костюмах и моя личная адвокатесса — высокая женщина с лицом, которое не выражало ничего, кроме холодной компетентности. За ними — нотариус и два сотрудника частной охранной фирмы.
Рами вышел в халате, растерянный. «Что за…?»
Я стояла уже полностью одетая, с собранными волосами, в том самом платье, которое его мать назвала «слишком обтягивающим и отчаянным». Сегодня оно выглядело как доспех.
«Доброе утро, Рами», — сказала я спокойно по-английски. А потом, перейдя на безупречный арабский, добавила:
«Сегодня прекрасный день, чтобы перестать притворяться, правда?»
Он замер. Цвет медленно уходил с его лица.
Я взяла со стола папку — ту самую, которую он вчера показывал отцу. Открыла на нужной странице и начала читать вслух, медленно и отчётливо, на арабском:
«…доверенность на управление активами супруги… право распоряжаться банковскими счетами… право голоса на собраниях акционеров… без права отзыва в течение 10 лет…»
Я подняла глаза. «Интересный выбор формулировок. Особенно пункт про “без права отзыва”.»
Рами открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
«Ты… понимаешь арабский?» — выдавил он наконец.
Я улыбнулась — уже не той натянутой улыбкой, которой одаривала их шесть месяцев. Это была улыбка человека, который только что выиграл партию, длившуюся почти год.
«Свободно. С восьмого класса. А ещё я понимаю, когда меня называют жирной коровой, бесполезной техасской куклой и временным кошельком с ногами.»
Тишина стала оглушительной.
Я повернулась к адвокатессе. «Можно начинать.»
Она положила перед Рами другой комплект документов — значительно толще первого.
«Это иск о мошенничестве, вымогательстве, сговоре с целью хищения имущества в особо крупном размере, а также о признании брачного договора недействительным на основании обмана и злоупотребления доверием. Всё подкреплено аудио-, видео- и документальными доказательствами. Вы можете подписать мировое соглашение прямо сейчас — или мы встречаемся в суде Дубая, а копии материалов уже сегодня уйдут в прокуратуру и в офис по контролю за отмыванием денег ОАЭ.»
Рами смотрел на бумаги так, будто они могли его укусить.
«Ты… записывала нас?»
«Каждое слово. Каждый ужин. Каждый звонок. Каждый раз, когда ты говорил “она ничего не поймёт”.»
Я шагнула ближе. Голос стал очень тихим.
«Знаешь, Рами… ты был прав в одном. Я действительно была наивной американкой. Только не той, за которую ты меня принимал.»
Я повернулась к выходу. Охрана расступилась.
«У тебя есть 48 часов, чтобы принять решение. После этого я перестаю быть вежливой.»
Уже в дверях я обернулась напоследок.
«Ах да… передай маме, что платье, оказывается, сидело идеально.»
Дверь закрылась за мной с мягким, почти ласковым щелчком.
А в коридоре я наконец-то позволила себе улыбнуться по-настоящему.
Шесть месяцев я была их добычей.
Теперь начиналась моя охота.
Через три дня после того, как я вышла из той квартиры, Рами позвонил. Не с угрозами. Не с криками. С совершенно другим голосом — тихим, надломленным, почти мальчишеским.
«Можно встретиться? Только ты и я. Без адвокатов. Без записи. Просто поговорить.»
Я согласилась. Не потому что хотела его услышать. А потому что хотела увидеть его лицо в тот момент, когда он поймёт, что уже ничего не исправить.
Мы встретились в маленьком кафе в Jumeirah — нейтральная территория, много стекла, много света, мало шансов устроить сцену. Он пришёл раньше. Сидел за угловым столиком, нервно крутил пустую чашку эспрессо. Когда я вошла, он встал — рефлекторно, как воспитанный мальчик из хорошей семьи.
Я села напротив. Без приветствий. Без улыбок.
«Я всё понял», — начал он сразу, глядя в стол. — «Я… мы все… сильно ошиблись. Я не знал, что ты…»
«Знал, — перебила я спокойно. — Ты просто думал, что это не имеет значения.»
Он поднял глаза. В них уже не было той уверенной насмешки, к которой я привыкла за полгода. Только усталость и что-то похожее на страх.
«Мама в истерике. Отец не выходит из кабинета уже вторые сутки. Они думают, что ты уничтожишь нас всех.»
«Я ещё ничего не сделала, Рами. Это вы сами себя уничтожаете каждый раз, когда открываете рот.»
Он сглотнул.
«Я отменю всё. Документы, свадьбу, переводы… Я подпишу что угодно. Только… не пускай это в суд. Не пускай в прессу. Наша семья… у нас репутация. В Эмиратах это всё.»
Я почти рассмеялась. Почти.
«Репутация? — переспросила я тихо. — А где была ваша репутация, когда вы обсуждали, как лучше меня обчистить? Когда твоя сестра говорила, что я “пустышка с деньгами”? Когда твоя мать называла меня шлюхой в обтягивающем платье?»
Он опустил голову.
«Я не оправдываюсь. Я… я был идиотом. Думал, что это просто… игра. Что ты никогда не узнаешь. Что это нормально.»
«Нормально для вас, — уточнила я. — Не для меня.»
Молчание повисло между нами, тяжёлое, как августовская жара Дубая.
Потом он сказал — почти шёпотом:
«Я любил тебя. По-своему. В начале точно любил.»
Я посмотрела ему прямо в глаза.
«По-своему — это когда любишь только до первой возможности забрать чужие деньги?»
Он не ответил. Потому что ответить было нечего.
Я достала из сумочки тонкую папку — всего четыре листа. Положила перед ним.
«Это мировое соглашение. Самое мягкое, на что я готова. Ты и твоя семья публично извиняетесь — не передо мной, а перед всеми, кого вы задели подобным отношением за последние годы. Без подробностей, но достаточно ясно, чтобы все поняли. Вы возвращаете все подарки, деньги, драгоценности, которые я передала вам “в знак доверия”. Всё до последней дирхамы. Вы отказываетесь от любых претензий ко мне и моему семейному трасту навсегда. И вы никогда больше не пытаетесь связаться со мной ни под каким предлогом.»
Он открыл папку дрожащими пальцами. Прочитал. Поднял взгляд.
«А если я не подпишу?»
«Тогда через 36 часов все материалы уйдут: в суд, в полицию Дубая, в органы финансового контроля ОАЭ, в посольство США, в крупные издания, которые обожают такие истории. И да — я разрешу своей команде дать интервью. С именами. С цитатами. С голосами.»
Он смотрел на меня так, будто видел впервые.
«Ты правда это сделаешь?»
«Я уже сделала гораздо больше, чем ты можешь себе представить, Рами. Шесть месяцев я слушала, как вы меня унижаете. Шесть месяцев я улыбалась, пока вы планировали мою жизнь без меня. Так что да. Я правда это сделаю. И сделаю с удовольствием.»
Он взял ручку. Подписал. Все четыре экземпляра. Не глядя мне в глаза.
Когда он закончил, я забрала свою копию, встала.
«Передай семье, что я не злопамятна. Но я памятливая.»
Я вышла из кафе, не оглядываясь.
На улице было +42. Солнце било прямо в лицо. Я сняла тёмные очки, подняла голову к небу и впервые за долгое время вдохнула полной грудью.
Они думали, что я — жертва. А я была просто той, кто ждал подходящего момента.
Теперь всё кончено.
Или, точнее — теперь всё только начинается.
Потому что где-то там, в тени небоскрёбов, ещё очень много мужчин уверены, что их невесты-иностранки ничего не понимают. И очень много семей, которые считают, что американская девушка с трастовым фондом — это просто удобный билет в лучшее будущее.
