Антонина Степановна смотрела на трость так, будто это была змея.
— Вер… Верочка… — голос задрожал, сразу стал тонким, жалобным. — Ты же не подумай чего… Это я так, по глупости… Кристина меня завела, сама не знаю, что несла…
Вера не ответила. Она просто стояла и смотрела. Не зло, не с ненавистью — скорее с каким-то холодным, усталым любопытством, как смотрят на насекомое, которое только что раздавили тапком.
Старуха попыталась приподняться на локте — получилось плохо, театрально.
— Ноги не держат, деточка… Ты же знаешь, как мне тяжело…
Вера медленно кивнула.
— Знаю. Два месяца назад ты до магазина сама ходила, когда думала, что я на ночном дежурстве. Я видела. Из окна маршрутки. Ты ещё сумку на колёсиках катила, синенькую. Быстро так катила.
Антонина Степановна открыла рот и закрыла. Потом снова открыла.
— Это… это была физиотерапия! Врач сказала потихоньку нагружать…
— Ага, — Вера почти улыбнулась, но улыбка вышла страшная. — И Кристиночке ты тоже про физиотерапию рассказывала? Или только мне?
Тишина повисла тяжёлая, как мокрое одеяло.
Старуха вдруг резко села. Без помощи, без стонов. Села ровно, спина прямая. Только руки мелко тряслись.
— И что ты теперь сделаешь? — спросила она уже другим голосом — злым, настоящим. — Побежишь к сыну плакаться? Так он мне поверит, а не тебе. Я ему всю жизнь… всю жизнь…
— Я ничего не сделаю, — тихо сказала Вера. — Я просто уйду.
Антонина Степановна моргнула.
— То есть как — уйдёшь?
— А вот так. Сегодня же. Через час у меня будет собран чемодан. Ключи оставлю на кухонном столе. И всё.
— Ты не посмеешь! — голос сорвался на визг. — Кто тебе тогда поверит? Кто тебя примет после стольких лет? Ты же никто, Верка! Никто!
Вера посмотрела на неё долгим взглядом.
— А я и не хочу, чтобы мне верили. Я хочу спать ночами. И не вытирать чужое дерьмо за обещание, которого никогда не существовало.
Она повернулась и пошла к двери.
— Верка! — крикнула старуха уже в спину. — Верка, стой! Мы же можем договориться! Я перепишу! На тебя перепишу, честно! Только не уходи!
Вера остановилась в дверях, не оборачиваясь.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она спокойно. — Даже если бы ты сейчас побежала к нотариусу и правда переписала — я бы всё равно не осталась. Потому что я уже пятнадцать лет живу с человеком, который меня ненавидит. А я, дура, думала — это просто характер. Оказалось — расчёт.
Она вышла в коридор.
За спиной раздался звук — то ли всхлип, то ли злой рык, то ли и то, и другое сразу.
Вера подобрала с пола свой упавший батон. Он немного приплюснулся, но всё ещё был вполне съедобный.
Она вышла на лестницу и аккуратно закрыла за собой дверь.
В первый раз за два года — без чувства вины.
А когда спускалась по лестнице, вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз слышала, как стучит её собственное сердце. Не от страха. Просто — от жизни.
Оно стучало ровно.
Сильно.
И очень, очень громко.
Вера вышла на улицу. Январский ветер сразу ударил в лицо, холодный и честный. Она вдохнула полной грудью — так глубоко, будто первый раз за много лет дышала не через чужие обиды.
Чемодан она собрала быстро. Всё, что действительно было её: пара джинсов, свитера, которые она сама вязала, зубная щётка, старый фотоальбом с родителями и маленькая жестяная коробочка с бабушкиными серёжками. Остальное — посуду, постельное бельё, даже ту дурацкую кружку с надписью «Лучшей невестке» — оставила. Пусть забирает Кристина. Или кто там ещё придёт «помогать» после её ухода.
Она оставила на кухонном столе короткую записку, написанную обычным почерком, без слёз и без злобы:
«Ключи в сахарнице.
Всё, что нужно было, я уже сделала.
Больше не нужно.»
И подпись — просто «Вера». Без «твоя невестка», без «с любовью». Просто имя.
Телефон зазвонил, когда она уже спускалась в метро. Сергей. Конечно.
Она не взяла трубку. Пусть послушает автоответчик, который она включила ещё в подъезде:
«Здравствуйте. Это Вера. Если вы звоните по поводу Антонины Степановны — она в полном порядке, ходит, говорит, ест и даже ругается без посторонней помощи. Всё остальное вас не касается. У меня больше нет этого номера. Всего хорошего.»
Гудки прекратились. Потом пришло сообщение:
«Ты серьёзно? Мама в истерике, говорит, ты её бросила умирать. Что происходит вообще???»
Вера прочитала. Усмехнулась уголком губ. Ответила одной фразой:
«Спроси у неё, кому она квартиру отписала. И когда она научилась вставать без моей помощи.»
Отправлено.
Блокировка номера.
Точка.
Она вышла на «Площади Восстания». Снег падал крупными хлопьями, фонари горели тёплым жёлтым светом. Вера встала посреди тротуара и просто стояла несколько секунд, глядя вверх. Снежинки таяли на ресницах.
В кармане лежало три тысячи рублей — всё, что осталось после последней зарплаты. В рюкзаке — диплом медсестры, который она так и не использовала по-настоящему. И странное, почти забытое чувство: что впереди — не наказание, а просто жизнь.
Она зашла в круглосуточное кафе на углу. Заказала самый дешёвый кофе и булочку с маком. Села у окна.
На стекле кто-то когда-то нацарапал сердечко и два инициала. Вера смотрела на них долго.
Потом достала телефон, открыла объявления.
«Требуется сиделка с проживанием»
«Нужна няня на полставки»
«Медсестра в хоспис, график 2/2»
«Комната в коммуналке, недорого, центр»
Она не торопилась выбирать.
Просто листала, пила кофе и впервые за много лет позволила себе подумать:
«А что, если я вообще не буду больше ничьей сиделкой?»
Снег за окном всё падал и падал.
А Вера вдруг поняла, что ей очень хочется увидеть море.
Не обязательно Чёрное.
Любое.
Главное — чтобы солёный ветер выдул из неё всю эту пыль пятнадцатилетней лжи.
Она допила кофе.
Встала.
И пошла — просто вперёд,
в ночь,
в снег,
в новую, пока ещё совершенно неизвестную жизнь.
Вера сняла комнату в старой коммуналке на Васильевском острове.
Пятнадцать квадратных метров, обои в мелкий цветочек, окно во двор-колодец и соседка-пенсионерка по имени Галина Ивановна, которая по утрам жарила котлеты и громко разговаривала с попугаем по кличке Кеша.
Первое время Вера почти не разговаривала. Просто приходила с подработок, мыла посуду, ложилась спать.
Работала она сразу в двух местах: днём — медсестра в платной клинике (уколы, перевязки, забор крови), по ночам — сиделка в хосписе на два через два.
Денег хватало на еду, проезд и на то, чтобы раз в неделю купить себе что-нибудь ненужное. Например, ярко-красный шарф. Просто потому, что раньше она всегда носила серое и чёрное — «чтобы не пачкалось».
Однажды ночью, возвращаясь с дежурства в четыре утра, она увидела в метро объявление:
«Курсы массажа и остеопатии. Набор открыт. Рассрочка. После окончания — помощь с трудоустройством».
Вера постояла перед этим листком минут десять.
Потом сделала фото на телефон.
А через три дня записалась.
Прошло полгода.
Теперь она уже не просто медсестра.
Теперь она специалист по лечебному массажу, работает в небольшой частной студии на Петроградке. Зарплата выше, график человечнее, а главное — никто не орёт на неё «быстрее, дура!», никто не называет «деревенской».
Пациенты благодарят. Иногда даже оставляют чаевые. Иногда просто говорят: «Спасибо, что вы такая спокойная. С вами отдыхаешь».
В тот же год, в конце лета, Вера впервые поехала к морю.
Одна.
На стареньком поезде до Адлера, потом автобусом до маленького посёлка между Сочи и Туапсе.
Сняла комнату у бабушки, которая сдавала второй этаж.
Каждое утро она спускалась к воде босиком, садилась на камни и смотрела, как волны лижут гальку.
Однажды вечером, когда солнце уже садилось, к ней подсел пожилой мужчина с удочкой.
Поговорили ни о чём. О погоде, о рыбе, о том, что раньше здесь было совсем мало людей.
— А вы чего одна? — спросил он вдруг. — Муж, дети?
Вера улыбнулась — легко, без горечи.
— Были. Давно. Всё как-то само собой закончилось. А теперь я просто… отдыхаю от чужих жизней.
Мужчина кивнул, будто всё понял.
— Хорошее дело. Главное — вовремя остановиться.
Вера посмотрела на закат. Оранжевый, розовый, потом фиолетовый.
Она вдруг поняла, что впервые за много лет не думает: «А что там сейчас делает Антонина Степановна? А Сергей? А Кристина?»
Не думает вообще.
Просто сидит.
И дышит.
Когда она вернулась в Питер, в кармане лежала маленькая ракушка.
Обычная, ничего особенного.
Но Вера положила её на подоконник, рядом с жестяной коробочкой из-под бабушкиных серёжек.
И каждый раз, когда открывала окно, слышала — очень тихо, почти на пределе слуха — как море шумит внутри этой ракушки.
А жизнь продолжалась.
Не героическая.
Не кинематографическая.
Просто своя.
Наконец-то — своя.
