Я наконец опустилась на колени. Пол был холодный, даже сквозь штаны это чувствовалось. Руки сами потянулись вперёд, хотя внутри всё кричало: «Не надо, не смотри».
Сначала я увидела только пыльные комки и старую потерянную заколку с бабочкой — ту самую, которую она носила в третьем классе. А потом…
Под самой дальней стенкой, в самом тёмном углу, лежал свёрток. Небольшой, аккуратно завёрнутый в её любимую футболку с изображением группы, которую она слушала non-stop последние полгода. Я потянула ткань — и замерла.
Это был дневник. Не тот красивый с замочком, который мы ей подарили на день рождения два года назад — тот так и остался пустым на полке. Это была обычная школьная тетрадь в клетку, потрёпанная по углам, с обложкой, заклеенной наклейками сердечек и звёздочек.
Но не дневник заставил меня задохнуться.
Рядом с ним лежала ещё одна вещь. Маленькая, чёрная. Я сначала не поняла, что это. А когда поняла — мир вокруг стал серым и очень тихим.
Это был телефон. Её телефон. Тот самый, который, по словам полиции, она уронила в реку вместе с собой. Тот, который они так и не нашли. Водолазы три дня прочесывали дно в том месте, где её якобы видели в последний раз. «Утонул», — сказали они. «Скорее всего, унесло течением».
А он лежал здесь. Под кроватью. Сухой. Без единой царапины на корпусе.
Я дрожащими пальцами взяла его в руки. Экран треснул в одном углу — но включился с первого нажатия. Батарея показывала 87%. Как будто его заряжали вчера.
На экране блокировки — наше последнее семейное фото с моря. Я, она и… муж. Он обнимает её за плечи, улыбается в камеру так широко, что видны все зубы. Она же смотрит прямо в объектив, но улыбка у неё какая-то натянутая. Я тогда не обратила внимания.
Пальцем провела по экрану — и открылся чат. Самый верхний. С контактом «Папа ❤️».
Последнее сообщение от него — отправлено в 23:47, за четыре часа до того, как её объявили пропавшей.
«Завтра после школы жди меня у старого моста. Только маме ни слова. Это наш секрет.»
Ещё ниже — её ответ, одно слово:
«Хорошо»
А потом — голосовое сообщение от него, длительностью 1:12. Я нажала воспроизвести, даже не думая.
Голос мужа. Спокойный. Слишком спокойный.
«…всё будет хорошо, солнышко. Ты же понимаешь, что так лучше для всех. Мама не должна знать. Никто не должен знать. Просто сделай, как я сказал. Я тебя очень люблю. Самая моя девочка.»
Голосовое заканчивается его тяжёлым вздохом. И тишина.
Я сидела на полу, уставившись в телефон, пока не услышала шаги в коридоре.
Он вошёл в комнату без стука.
— Ну что, начала разбирать? — голос обычный, усталый. — Я принёс большие пакеты для мусора…
Он увидел меня на полу. Увидел телефон в моих руках. Увидел открытый чат.
И на секунду — буквально на одну секунду — его лицо изменилось. Не страх даже. Что-то хуже. Усталость. Облегчение. Как будто наконец можно перестать притворяться.
— Аня… — начал он тихо. — Ты не должна была это видеть.
Я посмотрела на него снизу вверх. На человека, с которым прожила 18 лет. На отца моей мёртвой дочери.
— Что ты с ней сделал? — голос мой был чужой, хриплый.
Он не ответил сразу. Просто закрыл дверь за собой. Очень медленно. Повернул ключ.
— Она сама пришла ко мне той ночью, — сказал он наконец. — Сказала, что больше не может. Что ты её не понимаешь. Что я единственный, кто её любит по-настоящему.
Он сделал шаг ближе.
— Я просто хотел её успокоить. Поговорить. А потом… потом она заплакала. Сильно. Сказала, что прыгнет с моста, если я никому не расскажу. Я пытался её удержать. Честно пытался.
Ещё шаг.
— Но она вырвалась. И побежала. Я не успел…
Я смотрела на него и понимала: он уже решил. Решил прямо сейчас.
— А телефон? — спросила я почти шёпотом. — Почему он здесь?
Он грустно улыбнулся.
— Потому что я принёс его обратно. После всего. Чтобы ты думала, что она утонула. Чтобы ты не копала глубже. Чтобы мы могли… жить дальше.
Он протянул руку, как будто хотел помочь мне встать.
— Отдай телефон, Аня. И давай забудем. Ради неё. Она бы не хотела, чтобы мы страдали.
Я посмотрела на его руку.
А потом — на тетрадь-дневник, которая всё ещё лежала на полу.
На самой последней странице, корявым детским почерком, было написано всего несколько слов:
«Мам, если ты это читаешь — беги. Он не отпустит меня. И тебя тоже не отпустит.»
Я подняла глаза на мужа.
И поняла, что он уже не улыбается.
Он просто ждёт.
Я медленно подняла руку с телефоном, но не для того, чтобы отдать.
— Не подходи, — сказала я. Голос дрожал, но уже не от страха. От чего-то другого. От ярости, которая наконец прорвалась наружу после месяцев онемения.
Он замер. Улыбка исчезла окончательно. Осталось только холодное, оценивающее выражение, как у человека, который понимает, что маска сорвана, и теперь нужно решать быстро.
— Аня, — произнёс он тихо, почти ласково. — Ты же не хочешь, чтобы всё стало хуже. Подумай. У нас же больше никого нет. Только мы вдвоём. Мы можем…
— Мы? — перебила я. Слова вырвались сами. — Ты убил её.
Он моргнул. Один раз. Очень медленно.
— Я её не убивал, — ответил он, и в голосе впервые за всё время появилась настоящая обида. — Она сама. Ты же видела записку. Видела, как она писала. Она была… нестабильна. Ты сама знаешь. Все эти слёзы, истерики, ночи, когда она запиралась и кричала, что ненавидит нас обоих.
Я сжала телефон так сильно, что костяшки побелели.
— Тогда почему ты стёр её последнее сообщение мне? — спросила я. — То, что пришло в 00:14. «Мам, забери меня отсюда. Он не пускает». Почему полиция его не видела? Потому что ты удалил его с её телефона, а потом утопил его в реке. Только вот… ты забыл, что она сделала резервную копию в облако. На тот аккаунт, который мы вместе создавали, когда она потеряла старый телефон в прошлом году.
Его лицо изменилось. Теперь уже не усталость. Не облегчение. Чистая, ледяная ярость.
— Ты залезла в её облако? — спросил он почти шёпотом.
— Нет, — ответила я. — Она сама дала мне пароль. В той самой тетради. На предпоследней странице. Там, где она писала: «Если что-то случится — iCloud. Пароль тот же, что у моего плюшевого мишки в детстве». Помнишь, как она называла его? «Медвежонок777».
Он молчал. Долго.
А потом вдруг рассмеялся. Коротко, сухо, безрадостно.
— Умная девочка, — сказал он. — Всегда была умнее, чем казалась.
Он сделал ещё один шаг вперёд.
Я отступила. Спина упёрлась в стену.
— Отойди от двери, — сказала я.
— А если нет?
Я подняла телефон. Пальцы уже не дрожали.
— Я уже позвонила. Пока ты говорил. 112. Они записали всё. И адрес. И сказали, чтобы я не отключалась.
Он замер.
— Ты врёшь.
Я нажала кнопку громкой связи. Из динамика раздался женский голос:
— Назови ещё раз адрес, пожалуйста. Мы уже выехали. Оставайтесь на линии, не кладите трубку.
Его глаза расширились.
Я посмотрела прямо на него.
— Ты говорил, что хочешь, чтобы мы жили дальше. Вот и живи. Без неё. И без меня.
Он рванулся вперёд — быстро, слишком быстро.
Я успела только вскрикнуть и выставить руку вперёд. Телефон полетел на пол. Он схватил меня за запястья, прижал к стене. Лицо оказалось совсем близко.
— Ты не расскажешь, — прошипел он. — Никто не поверит. Я скажу, что ты сошла с ума от горя. Что ты сама всё придумала. Что ты…
Снизу, из-под двери, послышался звук. Далёкий, но приближающийся. Сирена.
Он замер.
Я почувствовала, как его хватка слабеет.
— Отпусти меня, — сказала я спокойно. — Уже всё.
Он смотрел на меня ещё несколько секунд — будто всё ещё надеялся, что я отступлю, что побоюсь, что сдамся.
А потом просто отпустил.
Отступил на два шага. Поднял руки ладонями вверх, как будто сдаваясь.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо.
Он повернулся к окну. Посмотрел на улицу. Синие вспышки уже отражались в стекле.
Я медленно сползла по стене на пол. Ноги не держали.
Он не пытался бежать. Не кричал. Просто стоял и смотрел, как мигалки приближаются.
А потом, очень тихо, почти шёпотом, сказал:
— Она действительно меня любила, знаешь. Больше, чем тебя.
Я не ответила.
Просто закрыла глаза.
И впервые за последние месяцы заплакала — не от боли, не от тоски, а от облегчения.
Потому что наконец-то поняла: она не ушла молча.
Она оставила мне всё, чтобы я смогла выжить.
Дверь внизу хлопнула.
Топот ног по лестнице.
Громкие голоса.
Но я уже ничего не боялась.
Она была со мной.
До самого конца.
