Прошло ещё полгода. Деревенские, которые поначалу только издалека поглядывали и шептались «бедолага», теперь здоровались первыми и уже не как с чужой, а как со своей, «нашей Надей».
Она так и осталась Надей — без отчества, без фамилии в разговорах. Просто Надя. Та, что с собакой. Та, что крыльцо каждое лето в голубой цвет красит. Та, что соседским детям то конфет натаскает, то старые книжки из города привозит, то учит, как правильно землянику собирать, чтобы куст не поломать.
Собака, которую все по привычке звали просто «Слепышка», уже знала каждый уголок двора, каждую скрипучую ступеньку и даже тропинку к озеру. Шла медленно, но уверенно, чуть наклоняя голову, прислушиваясь к шагам Нади. Иногда останавливалась посреди двора, будто вспоминала что-то важное, и ждала, пока рука Нади не ляжет ей на загривок. Тогда расслаблялась и шла дальше.
Однажды осенью, когда уже пахло мокрыми листьями и дымом от печек, к калитке подошёл мужчина. Высокий, немного сутулый, с короткой седеющей бородой и руками, которые явно привыкли к тяжёлой работе, а не к офисным клавиатурам. В руках — старый рюкзак и пакет с яблоками.
— Здравствуйте, — сказал он тихо. — Мне сказали, тут Надя живёт… с собакой.
Надя вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук. Слепышка тут же подняла голову и коротко гавкнула — не злобно, а так, предупреждающе.
— Я, — ответила Надя. — А вы кто?
Мужчина поставил пакет на землю, будто боялся, что его сейчас прогонят.
— Я тот доктор… который Слепышку смотрел полгода назад. Помните?
Надя замерла. Потом медленно кивнула.
— Помню. Вы тогда сказали… что ей просто любви не хватало.
Он виновато улыбнулся.
— Сказал. А потом всю дорогу домой думал — а сам-то я что делаю? Сижу в городе, в квартире, где даже цветка нормального нет, пациентов принимаю, а домой прихожу — и разговаривать не с кем. Ни с кем по-настоящему.
Он замолчал, глядя на свои ботинки.
— Я… в общем… уволился. Снял домик в соседней деревне, километров десять отсюда. Думал, начну заново. А потом услышал от одной бабушки в очереди в магазине, что «Надя с собакой всё-таки прижилась, и собака уже не такая печальная ходит». И понял, что мне сюда надо. Хотя бы посмотреть. Хотя бы спросить… можно ли иногда заходить? Не лечить даже. Просто… быть рядом. С вами. И с ней.
Слепышка вдруг подошла к нему сама. Медленно, осторожно обнюхала колени, потом руку, которую он протянул ладонью вверх. Понюхала долго. А потом просто положила голову ему на ладонь и стояла так.
Надя смотрела на эту картину и чувствовала, как в груди что-то тёплое, давно забытое, начинает медленно разворачиваться.
— Заходить можно, — сказала она наконец. — Только предупреждаю: у нас тут строго. Если пришёл — значит, помогаешь. Дрова поколоть, крышу посмотреть, картошку выкопать. И обязательно с собакой гулять вечером. Она любит, когда двое.
Мужчина улыбнулся — уже не виновато, а по-настоящему.
— Договорились.
Зима пришла снежная, пушистая. Дым из трубы поднимался почти вертикально. На крыльце теперь лежали уже две пары валенок. Слепышка обзавелась тёплой попоной ручной вязки (Надя связала, а доктор принёс шерсть — у него оказалась знакомая овечья ферма неподалёку).
А по весне, когда яблонька, посаженная Надей, впервые зацвела, к калитке подошли те самые родственники из Испании — мама и папа. Приехали посмотреть, «как там их девочка совсем одна пропадает». Увидели цветущий двор, дым из трубы, двух человек и одну довольную слепую собаку, которая уже не пряталась за Надю, а спокойно лежала на самом солнцепёке.
Мама заплакала.
Папа кашлянул и спросил:
— А этот… бородатый… кто?
Надя улыбнулась, погладила Слепышку по голове и ответила спокойно:
— Это тот, кто тоже когда-то был брошен. Только не на обочине, а внутри себя. А теперь вот… прижился.
И все замолчали.
Потому что говорить, в общем-то, уже было не о чём.
Всё и так цвело.
Лето следующего года выдалось жарким и долгим, таким, когда даже озеро кажется тёплым, как парное молоко, а воздух пахнет нагретым сеном и цветущим шиповником.
Надя теперь уже не просто «прижилась» — она стала частью деревни, как старый дуб у околицы или колодец с ледяной водой. Её домик оброс пристройками: маленькая теплица из старых оконных рам, сарайчик, где доктор (его звали теперь просто Серёжа, и никто уже не спрашивал фамилию) мастерил ульи, и веранда, застеклённая с трёх сторон, где по вечерам собирались соседи — кто с самогонкой в трёхлитровой банке, кто с вареньем, кто просто с пустыми руками и полной душой.
Слепышка состарилась. Шерсть на морде совсем побелела, ходила она ещё медленнее, но всё так же уверенно. Теперь она предпочитала не крыльцо, а старое кресло-качалку на веранде — Серёжа специально для неё его перетянул и поставил на самое тёплое место. Когда Надя или Серёжа садились рядом и начинали тихо разговаривать, Слепышка клала тяжёлую голову им на колени и засыпала, посапывая.
Однажды в августе, в самый разгар сбора малины, к калитке подъехала машина — не новая, но ухоженная, с московскими номерами. Из неё вышла женщина лет тридцати пяти, в лёгком платье и дорогих очках, которые она тут же сняла, потому что солнце слепило. За ней — мальчик лет десяти, худенький, с настороженными глазами и рюкзаком, из которого торчала ручка игрушечного динозавра.
— Надежда? — спросила женщина, и голос у неё дрогнул.
Надя вышла из теплицы, вытирая руки о старую футболку, вся в земле и листьях малины.
— Да… — ответила она и вдруг узнала. — Леночка?
Это была младшая сестра её покойного мужа. Та самая, которая после похорон сказала: «Ну ты же понимаешь, квартира всё равно теперь не твоя». Та, что не звонила и не писала два с половиной года.
Лена опустила взгляд.
— Мы… я… — она запнулась. — У нас всё плохо. Очень. Муж… он… в общем, мы ушли. С сыном. Нам некуда. Совсем некуда.
Мальчик стоял позади матери и молча смотрел на Слепышку, которая уже подошла к калитке и принюхивалась к новому запаху. Мальчик протянул руку — осторожно, как будто боялся, что собака сейчас исчезнет. Слепышка лизнула пальцы. Один раз. Потом второй. Потом просто села рядом и прислонилась боком к его ноге.
Серёжа вышел из сарая с ульем в руках, увидел гостей, молча поставил улей на землю и пошёл в дом. Через минуту вернулся с подносом: чайник, кружки, мёд в сотах, свежий хлеб и сметана.
— Проходите, — сказал он просто. — На крыльце прохладнее.
Они сидели до темноты. Лена почти ничего не ела, только пила чай маленькими глотками и рассказывала — тихо, без слёз, будто пересказывала чужую жизнь. Мальчик ел всё подряд и то и дело гладил Слепышку, которая не отходила от него ни на шаг.
Когда стемнело, Надя сказала:
— Оставайтесь. На сколько нужно. Места хватит. Веранду застеклили, там диван, тёплый пол, одеяла есть. А утром посмотрим, что дальше.
Лена попыталась возразить, но Надя покачала головой.
— Не надо слов. Слова потом. А сейчас просто ложитесь спать. Всё остальное — завтра.
На следующее утро мальчик проснулся раньше всех. Надя нашла его во дворе: он сидел на корточках перед яблонькой и что-то шептал. Подошла ближе — он рассказывал дереву, как его зовут Дима, как ему десять лет и как он боится, что мама опять заплачет ночью.
Надя присела рядом.
— Знаешь, — сказала она, — когда я сюда приехала, я тоже боялась, что буду плакать каждую ночь. А потом поняла: можно плакать, но не одной. Когда рядом кто-то есть — даже собака, даже дерево, даже чужой дядя с бородой, — слёзы становятся легче.
Дима посмотрел на неё очень серьёзно.
— А если я останусь здесь… Слепышка не обидится?
— Слепышка? — Надя улыбнулась. — Она уже решила, что ты её новый человек. Видишь, как хвостом метёт? Это её самый большой комплимент.
К октябрю Лена с Димой всё ещё были здесь. Лена начала работать удалённо — Надя помогла настроить старый ноутбук и провела интернет в веранду. Дима ходил в деревенскую школу (пешком, десять минут через поле) и каждый день приносил Слепышке что-нибудь: то травинку, то камешек «особенной формы», то просто обнимал её за шею и долго молчал.
А в ноябре, когда выпал первый снег, Серёжа принёс из леса маленькую ёлочку в кадке. Поставил на веранде. Дима украшал её самодельными игрушками из фольги и шишек. Лена смотрела на это и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.
Надя вышла на крыльцо, закуталась в платок и посмотрела на двор: засыпанный снегом, но уже не заброшенный, а живой. На крыльце — четыре пары валенок и одни маленькие сапожки. В доме — запах пирога с яблоками и тихие голоса. Слепышка спала у печки, положив седую голову на лапы.
Надя подумала: «Все говорили — несчастье. А оно, оказывается, просто дорога домой. Длинная. С пересадками. С попутчиками. Но — домой».
И тихо закрыла дверь, чтобы тепло не уходило.
Прошёл ещё год. Зима опять пришла рано, с ветрами с севера, которые гнали по небу низкие серые тучи и сыпали мелким, колючим снегом. Но в доме теперь было так тепло и шумно, что ветер за окном казался просто фоном, как старый радиоприёмник, который забыли выключить в другой комнате.
Дима уже не был тем худеньким мальчиком, который боялся каждого шороха. Вырос на пару сантиметров, голос начал ломаться, а руки — грубеть от работы: он теперь сам колол дрова (правда, пока криво, но Серёжа говорил: «Главное — желание, а кривизна пройдёт»), чистил снег с крыши веранды и каждое утро выводил Слепышку на короткую прогулку по протоптанной тропинке к старой бане. Собака уже почти не видела даже светотени, но всё равно поднимала морду к ветру и улыбалась всем зубам, когда чувствовала знакомые запахи: дым, сосну, Димины варежки.
Лена изменилась сильнее всех. Волосы отросли ниже плеч, она перестала красить их в городской блонд и теперь просто заплетала в косу. Работу не бросила, но перевелась на полставки — остальное время вела маленькую онлайн-школу рисования для деревенских детей (и не только). По субботам у них собиралось человек десять: кто-то рисовал акварелью старый трактор, кто-то — Слепышку в кресле-качалке, кто-то просто мазал краской по бумаге и смеялся. Лена говорила: «Главное — не красиво. Главное — чтобы внутри отпустило».
Надя с Серёжей поженились тихо, без торжеств. Просто поехали в районный загс в марте, когда снег уже начал таять и пахло талой землёй. С собой взяли только Диму и Слепышку (её посадили на заднее сиденье на специальную подстилку). В загсе сотрудница посмотрела на собаку и сказала: «А она у вас свидетельница?» Все засмеялись, и это был самый лучший момент церемонии.
После свадьбы они вернулись домой и просто продолжили жить — как жили. Только теперь на стене в гостиной висела новая фотография: все пятеро (включая Слепышку, которую Дима держал на руках) стоят у цветущей яблони. Надя тогда сказала: «Пусть будет. Чтобы помнить: семья — это не обязательно те, с кем родился. Это те, с кем решил остаться».
А потом пришло письмо. Настоящее, бумажное, в сером конверте с синей полосой. От прежней свекрови — той самой, которая после смерти сына сказала: «Ты молодая, найдёшь себе ещё». Писала коротко, почерк дрожал:
«Надя, здравствуй. Я знаю, что не имею права просить. Но я одна. Совсем. Внуков нет, дочь в Австралии, звонит раз в год. В квартире пусто, а ступеньки уже не мои. Врачи говорят — сердце. Может, год, может, меньше. Хочу умереть не в одиночестве. Если пустишь хоть на лето — приеду. Если нет — пойму. Прости меня, дуру старую».
Надя читала письмо вслух на кухне. Все молчали. Дима смотрел в пол. Лена теребила край скатерти. Серёжа просто положил руку Нади на плечо.
Потом Надя сказала:
— Пусть приезжает. На всё лето. А там посмотрим.
Свекровь приехала в начале июня. Маленькая, сгорбленная, с палочкой и огромным старым чемоданом на колёсиках. В первый день почти не разговаривала — сидела на веранде, смотрела, как Дима учит Слепышку новой команде «сидеть красиво» (собака честно пыталась, но заваливалась набок). На второй день Лена принесла ей альбом и краски. Свекровь сначала отказывалась, а потом вдруг начала рисовать — медленно, дрожащей рукой. Нарисовала дом. Тот самый, родительский, в котором Надя теперь жила. Только на картине он был ярче, чем в жизни: крыша красная, окна с белыми наличниками, во дворе цветы до неба.
К концу лета она уже ходила без палочки по двору, опираясь на плечо Димы. Учила его печь оладьи «по-старому», без разрыхлителя. Рассказывала Лене истории про молодость её сына — хорошие истории, без горечи. А Наде однажды ночью, когда все спали, тихо сказала:
— Я думала, ты меня возненавидишь. А ты… пустила. Спасибо.
Надя обняла её — осторожно, чтобы не сделать больно хрупким косточкам.
— Я не пускала из жалости. Я пустила, потому что место есть. И сердце тоже.
Осенью свекровь не уехала. Сказала: «Если выгоните — только с милицией». Все засмеялись. А в ноябре, когда снова запахло дымом и яблоками из духовки, она тихо ушла во сне — с улыбкой, с рукой на голове у Слепышки, которая до последнего лежала рядом.
Хоронили её на деревенском кладбище, рядом с мужем Нади. Дима нёс венок из еловых лап и рябины. Лена плакала. Серёжа молчал. Надя просто стояла и думала: «Иногда несчастье — это просто очень долгая дорога. А иногда — это дверь, которую кто-то наконец открыл».
Зимой Слепышка умерла. Не внезапно — просто уснула однажды утром у печки и не проснулась. Её похоронили под яблоней. Дима сам выкопал ямку, маленький такой холмик, без креста, только камень с выцарапанным сердцем.
А весной на том месте выросла странная трава — ярко-зелёная, с крошечными белыми цветочками, которых в округе никто раньше не видел.
Деревенские говорили: «Это Слепышка цветёт».
И никто не спорил.
Потому что в этом доме уже давно никто не спорил о том, что возможно, а что нет.
Здесь просто жили.
И продолжали открывать двери.
