Мы вышли из корпуса через боковой выход, тот, что ведёт к старой стоянке за прачечной. Там, под голыми тополями, стоял тяжёлый чёрный мотоцикл — не новый, но ухоженный до блеска. На баке белой краской через трафарет было выведено одно слово: HANNA.
Я замерла.
Он заметил мой взгляд и тихо, почти извиняясь, сказал:
«Я не знал, как вам объяснить по-другому. Поэтому и привёл сюда».
Он достал из-под сиденья старый кожаный портфель, потёртый, с облупившейся молнией. Открыл его и вытащил несколько вещей, укладывая их на сиденье мотоцикла одну за другой, будто раскладывал доказательства на столе следователя.
Сначала — маленькая фотография в пластиковом уголке. Ханна, лет четырнадцати, в шлеме, слишком большом для неё, смеётся, обнимая кого-то сзади. Тот, кто сидит впереди — он. Только без седины, волосы ещё тёмные, лицо молодое и счастливое.
Дальше — сложенный пополам листок из школьной тетради в клетку. Детским почерком, фиолетовой ручкой:
«Пап, я всё-таки сдала на права с третьего раза. Прости, что материла инструктора. Завтра заеду за тобой на работу, только не говори маме, что я опоздаю на ужин. Люблю. Твоя байкерша».
Подпись — кривая сердечко и буквы H&A — Hanna & Alex.
Я смотрела на почерк и не могла дышать.
Потом он достал браслет. Тонкий, из чёрной кожи и маленьких металлических бляшек. Тот самый, который Ханна носила каждый день с пятнадцати лет и который я не видела на ней после аварии. Я думала, его украли в приёмном покое или потеряли.
«Она оставила его у меня в мастерской за три дня до… — голос у него дрогнул впервые. — Сказала: « Почини застёжку, пап, а то опять расстегнётся на ходу ». Я починил. А отдать уже не успел».
Я смотрела на него и видела, как он медленно разрушается прямо на глазах. Этот огромный человек в жилете с нашивками вдруг стал похож на ребёнка, который боится, что его сейчас отругают.
«Почему ты никогда не сказал?» — спросила я шёпотом.
Он горько усмехнулся.
«А что бы изменилось? Ты бы меня пустила? Или стала бы спрашивать, почему я не появлялся семь лет? Почему не звонил по выходным? Почему позволил ей уехать учиться в другой город, а сам остался здесь чинить чужие мотоциклы и пить по пятницам?»
Он провёл ладонью по баку, по белым буквам.
«Я не просил прощения. Я просто… приходил. Каждый день. Потому что если она когда-нибудь откроет глаза — первое, что она увидит, не должен быть пустой стул. А если не откроет… — он сглотнул, — то хотя бы кто-то будет держать её за руку до самого конца. Не чужой. Её папа».
Я молчала очень долго.
Потом медленно протянула руку и коснулась его рукава.
«Как тебя зовут?» — спросила я, хотя уже знала ответ.
«Алекс», — ответил он тихо. — «Александр. Но она всегда звала меня Майк. Потому что « папа на мотоцикле звучит как супергерой из комиксов, а Майк — это просто круто »».
Я кивнула. Слёзы шли откуда-то из груди, горячие и быстрые.
«Тогда… Майк. Завтра в три часа приходи, как обычно. Только теперь садись с другой стороны кровати. Потому что я тоже хочу держать её за руку. И мне кажется… ей будет спокойнее, если мы оба будем рядом».
Он посмотрел на меня долгим, очень усталым взглядом.
А потом впервые за всё это время улыбнулся — маленькой, почти незаметной улыбкой, какой, наверное, улыбался Ханне, когда она в детстве засыпала у него на плече после долгой поездки.
«Договорились», — сказал он.
И мы оба вернулись в палату 223 — уже не чужие друг другу люди, а двое взрослых, которые наконец-то начали делить одну и ту же боль.
С тех пор мы стали приходить вдвоём.
Не всегда одновременно — иногда я приходила раньше, садилась с левой стороны, гладила Ханну по волосам и шептала ей то, что матери говорят детям даже тогда, когда те уже не могут ответить. А потом, ровно в 15:00, дверь открывалась, и входил Майк. Он кивал мне — коротко, без слов, как будто мы уже давно договорились о каком-то молчаливом протоколе. Потом садился справа, брал другую руку дочери и просто сидел. Иногда он рассказывал ей что-то вполголоса — про старый «Харлей», который он реставрирует уже третий год, про то, как однажды они вместе чинили карбюратор и Ханна ободрала все пальцы, но смеялась и говорила: «Пап, это теперь мои боевые шрамы байкерши».
Я слушала и впервые за эти месяцы не чувствовала себя одинокой в этой палате.
Однажды медсестра Ирина — та самая, что всегда улыбалась Майку — задержалась после того, как поменяла капельницу.
«Знаете, — сказала она тихо, глядя на нас обоих, — Ханна стала… спокойнее. Когда вы оба здесь. Пульс ровнее, дыхание глубже. Не на много, но я же каждый день смотрю на мониторы. Это не случайность».
Мы с Майком переглянулись. Ни один из нас не знал, что ответить. Но в тот день мы просидели дольше обычного — до самого вечера, пока не пришло время закрывать посещения.
Прошло ещё три недели.
А потом случилось то, от чего у меня до сих пор дрожат руки, когда я вспоминаю.
Было уже почти 16:30. Майк рассказывал Ханне какую-то историю про их первую совместную поездку на озеро — как она уснула у него на спине прямо в шлеме, и он ехал последние двадцать километров со скоростью 40, чтобы её не разбудить. Я улыбалась, хотя слёзы уже стояли в глазах.
И вдруг Ханна шевельнула пальцами.
Сначала слабо, почти незаметно. Я подумала, что мне показалось.
Но Майк замер. Его большая ладонь, которая держала её руку, дрогнула.
«Ханна?» — позвал он так тихо, будто боялся спугнуть.
Ещё одно движение. Медленное сжатие. Её пальцы попытались обхватить его ладонь — слабо, неуверенно, но это было настоящее.
Я вскочила, нажала кнопку вызова. Вбежали врачи, медсёстры, началась суета, мониторы запищали по-новому. Кто-то оттеснил нас в сторону, но Майк не отпустил её руку — стоял, как вкопанный, и смотрел только на дочь.
Через сорок минут главный врач вышел к нам в коридор. Лицо у него было очень серьёзное, но в глазах — что-то живое.
«Она выходит из комы. Медленно. Очень медленно. Но мозговая активность растёт. Реакция на голоса, на прикосновения… Это хороший знак. Очень хороший».
Я заплакала прямо там, в коридоре, уткнувшись в кожаный рукав Майка. Он обнял меня — неловко, неумело, как человек, который давно разучился обнимать кого-то кроме мотоцикла. Но обнял крепко.
«Она услышала нас», — прошептал он мне в волосы. — «Обоих».
С того дня всё пошло иначе.
Ханна открывала глаза на несколько секунд, потом снова закрывала — но каждый раз дольше. Она начала сжимать пальцы осознанно. Потом — поворачивать голову на голос. Однажды, когда Майк сказал: «Привет, байкерша моя», — уголки её губ дрогнули. Это была не улыбка. Пока ещё нет. Но попытка.
А мы с Майком… мы стали разговаривать. По-настоящему. О том, почему он ушёл тогда, семь лет назад. О том, как я не простила ему его слабости. О том, как Ханна тайком ездила к нему каждые выходные, когда я думала, что она у подруги. О том, как он каждый раз провожал её до поворота на нашу улицу и смотрел вслед, пока она не скроется.
Мы не стали вдруг лучшими друзьями. Мы до сих пор иногда молчали по полчаса, просто сидя рядом с кроватью. Но эта тишина уже была другой — не враждебной, а общей.
Однажды утром, когда Ханна впервые смогла произнести звук — хриплый, едва слышный «па…», — Майк заплакал. Беззвучно, просто текли слёзы по седой бороде и падали на простыню. Я взяла его за руку — ту самую, которой он держал руку дочери столько месяцев.
«Она зовёт тебя», — сказала я.
Он покачал головой.
«Нет. Она зовёт нас обоих».
И я поняла, что он прав.
Теперь мы ждём. Каждый день. Вместе.
И каждый день в 15:00 дверь палаты 223 открывается — и заходят двое. Мать и отец. Два человека, которые когда-то потеряли друг друга, но не потеряли дочь.
А она, наша Ханна, потихоньку возвращается домой.
На этот раз — не пять минут езды.
Навсегда.
Прошли месяцы. Медленные, как капли в старом кране, но неумолимые.
Ханна училась говорить заново. Сначала — отдельные звуки, потом слоги, потом короткие слова. «Пап…», «Ма…», «бо…льно». Каждое слово — как маленькая победа, за которую мы с Майком цеплялись, будто за спасательный круг.
Она уже могла сидеть, хотя и с подушками со всех сторон. Ноги пока не слушались совсем, но физиотерапевт говорил: «Будет. Дайте время». Мы давали. Каждый день.
Однажды в начале лета, когда в палате уже пахло не только дезинфекцией, а открытым окном и цветущими липами за больницей, Ханна впервые спросила полным предложением:
«Почему… вы… оба… здесь?»
Голос был слабый, хриплый, но ясный. Мы с Майком замерли. Я посмотрела на него — он смотрел на меня, будто спрашивал разрешения. Я кивнула.
Майк наклонился ближе к кровати.
«Потому что мы твои родители, байкерша. И мы оба… очень сильно по тебе скучали. Каждый по-своему. Но теперь — вместе».
Ханна молчала долго. Её глаза — те самые, зелёные с золотыми искрами, как у Майка в молодости — медленно переходили с него на меня и обратно.
Потом она тихо сказала:
«Я… помню… мотоцикл. И… запах бензина. И… твои руки… большие. Когда ты… учил меня… держать руль».
Майк сглотнул так громко, что это было слышно даже мне.
«Помнишь, да?» — прошептал он.
Она чуть кивнула. Потом повернулась ко мне.
«Мам… ты… плакала… каждый день?»
Я не смогла сдержаться — слёзы полились сразу, горячие и быстрые.
«Каждый день, солнышко. Но теперь… теперь я плачу по-другому».
Ханна медленно подняла руку — ту, что была ближе ко мне. Я взяла её. Она была ещё холодная, слабая, но живая.
Потом она посмотрела на Майка и протянула вторую руку.
Он взял её так осторожно, будто это была самая хрупкая вещь на свете.
«Вы… не будете… больше… ругаться?» — спросила она почти шёпотом.
Мы с Майком переглянулись.
«Нет, — сказал он твёрдо. — Не будем. Обещаем».
«Хорошо», — выдохнула она. И впервые за всё это время улыбнулась. Настоящей, хоть и очень маленькой, улыбкой. Уголки губ дрогнули вверх, и в палате будто стало светлее.
Тот день стал поворотным.
Через неделю Ханну перевели в реабилитационное отделение. Палата уже не 223 — теперь 412, с балконом и видом на парк. Мы с Майком ездили туда по очереди и вместе. Иногда он привозил свой старый мотоцикл и ставил его под окном — просто чтобы Ханна могла посмотреть. Однажды она попросила:
«Пап… заведи его… хочу услышать».
Майк завёл. Глубокий, низкий рокот мотора разнёсся по двору. Ханна закрыла глаза и улыбнулась шире.
«Это… мой звук», — сказала она.
А потом добавила:
«Когда… встану… поедем… вместе? Втроём».
Мы с Майком молчали, потому что говорить было невозможно — горло сжимало.
Но я кивнула. Он кивнул. И мы оба знали: поедем. Как-нибудь. Даже если придётся прицепить коляску, даже если она будет сидеть между нами на заднем сиденье, обнимая нас обоих. Поедем.
Лето закончилось. Началась осень. Ханна уже ходила — сначала с ходунками, потом с одной тростью, потом без ничего, держась за наши руки. Шаг за шагом. Метр за метром.
А в один из последних тёплых дней октября Майк приехал на мотоцикле не один. Сзади, в прицепе, который он смастерил сам за лето, лежал второй шлем — маленький, белый, с надписью «HANNA» такими же трафаретными буквами, как на баке.
Он вошёл в палату, держа шлем в руках, как драгоценность.
«Готова, байкерша?» — спросил он.
Ханна посмотрела на шлем. Потом на нас обоих. Потом медленно встала — без трости, сама.
«Готова», — сказала она.
Мы вышли во двор все трое. Майк помог ей сесть в прицеп — специально сделанный, с мягкими подушками и ремнями безопасности. Я села сзади на мотоцикл, обняла Майка за талию — впервые за много лет. Он повернул голову, посмотрел на меня через плечо.
«Держись крепче», — сказал тихо.
«Держусь», — ответила я.
Мотор зарокотал. Ханна в прицепе подняла руку — большой палец вверх.
И мы поехали.
Не быстро. Не далеко. Просто вокруг больничного парка — круг за кругом.
Но для нас троих это было возвращение домой.
Не пять минут езды.
А целая жизнь впереди. Вместе.
