Артём молча кивнул. Поставил бокал на стол так осторожно, словно это была бомба с часовым механизмом. Потом шагнул к ней — не быстро, не жадно, а медленно, будто шёл по тонкому весеннему льду и боялся провалиться.
Елена не отступила.
Он остановился в полушаге от неё. Так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань свитера, слышала, как тихо и неровно он дышит. Его рука поднялась — медленно, почти вопросительно — и коснулась её щеки. Подушечки пальцев были холодными от дождя и ключей, но она не вздрогнула. Просто закрыла глаза.
Поцелуй случился не как взрыв, а как медленное падение в тёплую воду. Сначала только губы, осторожно, словно проверяя, не оттолкнёт ли она. Потом его ладонь скользнула ей на затылок, пальцы запутались в волосах, и поцелуй стал глубже, голоднее, но всё ещё без торопливости. Как будто у них было всё время мира.
Они не говорили.
Слова лежали где-то далеко, в другой комнате, в другой жизни.
Её руки сами нашли его плечи, потом спустились ниже, под свитер, к тёплой коже. Она почувствовала, как напряглись его мышцы под её пальцами, как дрогнул его живот, когда она провела ногтями совсем легко, почти невесомо. Он тихо выдохнул ей в губы — короткий, сдавленный звук, больше похожий на стон, чем на дыхание.
Потом они оказались в гостиной.
Диван был старый, продавленный посередине, тот самый, на котором Максим любил смотреть хоккей, закинув ноги на пуфик, а она сидела рядом, поджав колени, и притворялась, что ей тоже интересно. Теперь на этом диване лежал Артём, а она сверху, коленями по обе стороны от его бёдер. Свитер уже где-то на полу. Её блузка расстёгнута до последней пуговицы, лифчик сдвинут вниз, и его губы на её груди — горячие, влажные, жадные.
Она запрокинула голову, глядя в потолок. Там, в углу, паутина. Давно надо было снять. Странно, что именно об этом подумалось в такой момент.
Его руки скользили по её спине, по рёбрам, по бёдрам — сильные, уверенные, но без грубости. Он не торопил. Он словно растягивал каждую секунду, каждое прикосновение, будто знал, что это может быть последний раз.
Когда она наконец опустилась на него, медленно, до конца, они оба замерли на мгновение. Глаза в глаза. В его взгляде было что-то страшное и прекрасное одновременно — смесь вины, нежности и такого отчаяния, от которого у неё сжалось горло.
Потом она начала двигаться.
Сначала медленно, почти мучительно медленно. Потом быстрее. Диван скрипел под ними старческим, обиженным скрипом. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Надо будет потом пледом накрыть, чтобы Максим не заметил запаха». И от этой мысли её вдруг пронзила острая, почти болезненная волна возбуждения.
Она наклонилась, прижалась грудью к его груди, спрятала лицо у него на шее. Его руки крепко держали её за талию, задавая ритм. Дыхание стало рваным, горячим. Она чувствовала, как он напрягается под ней, как дрожат его пальцы, как он пытается сдержаться, продлить.
— Лена… — выдохнул он ей в волосы, почти умоляюще.
Она не ответила. Только сжала его сильнее, ускорилась, пока мир не сузился до влажного жара между ними, до звука их дыхания, до ударов сердца, которые, казалось, бились в унисон.
Когда всё закончилось, они ещё долго лежали, не размыкая объятий. Пот стекал по её спине. Его сердце колотилось ей в ухо. На улице шёл дождь — теперь уже сильнее, барабанил по подоконнику.
Потом она встала первой.
Молча собрала одежду. Молча ушла в ванную. Долго стояла под душем, смывая его запах, свой запах, запах вина и греха. Вода была горячей, почти обжигающей.
Когда вернулась в гостиную, Артём уже оделся. Сидел на краю дивана, глядя в пол. На столе стояли два нетронутых бокала вина.
— Я уберу, — тихо сказала она.
Он кивнул.
Она вытерла стол влажной тряпкой — тщательно, до скрипа. Поставила бокалы в посудомойку. Выкинула пробку от вина в мусорное ведро, глубоко засунув её под пакет. Потом подошла к нему, наклонилась и поцеловала — коротко, почти по-родственному, в уголок губ.
— Иди, — сказала она. — Уже поздно.
Он поднялся. Надел кроссовки. Ещё раз посмотрел на неё — долго, молча. Потом открыл дверь.
— Спокойной ночи, Лена.
— Спокойной ночи.
Дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина.
Она подошла к окну. Дождь всё лил. Где-то далеко, на севере, Максим, наверное, сейчас сидел у лунки, курил, смотрел на тёмную воду и думал о ней. О том, какая она хорошая, как ждёт его дома с горячим ужином.
Елена прижалась лбом к холодному стеклу.
И впервые за весь вечер заплакала — тихо, без всхлипов, просто позволяя слезам течь.
А на кухонном столе, в самом дальнем углу, всё ещё лежала маленькая чешуйка щуки — серебристая, сухая, забытая. Завтра утром Максим наверняка её найдёт и скажет с улыбкой:
— Смотри, даже рыба ко мне домой пришла.
И она улыбнётся в ответ.
Потому что так надо.
На следующий день дождь кончился. Небо стало бледно-голубым, почти прозрачным, как будто кто-то тщательно вымыл его после вчерашней ночи. Максим вернулся раньше, чем обещал — в половине одиннадцатого утра. Машина въехала во двор с тихим шуршанием шин по мокрому гравию, и Елена услышала это ещё из кухни, где чистила картошку для обеда.
Он вошёл, пахнущий лесом, дымом, мокрой шерстью куртки и той особенной, металлической свежестью, которая всегда остаётся после рыбалки на льду. В руках — два полиэтиленовых пакета: в одном щуки, уже выпотрошенные, но с чешуёй, в другом — бутылка «Жигулёвского», пакет с мороженой клюквой и пачка сигарет «Прима» без фильтра.
— Привет, соня, — сказал он, улыбаясь так широко, что морщинки у глаз стали глубже. — Я думал, ты ещё спишь.
— Уже нет, — ответила она и подошла обнять его. Он был холодный снаружи, но тёплый под курткой. Она уткнулась носом ему в шею и вдохнула. Костёр. Хвоя. Немного пота. Ничего чужого.
Он поцеловал её в висок, потом в губы — коротко, привычно, как ставят точку в длинном предложении. Она ответила так же — ровно, без дрожи.
— Улов какой? — спросила она, отходя к раковине мыть руки.
— Нормальный. Три нормальные, одна совсем мелкая — отпустил. А пятая… — он поднял пакет повыше, — эта зверюга чуть лунку не разнесла. Килограмма четыре будет, не меньше.
Елена посмотрела на щуку. Зубастая пасть полуоткрыта, глаза уже помутнели, но чешуя всё ещё переливалась, как жидкое серебро. Она протянула руку и коснулась её кончиками пальцев — холодная, скользкая, абсолютно мёртвая.
— Красивая, — сказала она тихо.
Максим рассмеялся.
— Ты всегда так говоришь про рыбу. Как будто это картина.
Она пожала плечами.
— Иногда красивее, чем люди.
Он не стал развивать тему. Просто поставил пакеты на стол, снял куртку, ботинки, прошёл в ванную умыться. А она осталась стоять и смотреть на эту щуку. Вчера, когда Артём уже ушёл, она нашла на диване одну чешуйку — маленькую, сухую, прилипшую к обивке. Соскребла ногтем, унесла на кухню и выбросила в мусорное ведро. Но сейчас, глядя на эту большую, живую когда-то рыбу, ей вдруг показалось, что та чешуйка всё равно где-то здесь. В воздухе. В складках пледа. В порах кожи.
Максим вернулся, вытирая лицо полотенцем.
— Я сейчас рыбу разделаю, а ты давай картошку дожари. И лук порежь, пожалуйста. Хочу уху нормальную сварить, с перцем и водочкой.
— Хорошо.
Они работали молча и слаженно, как делали это тысячу раз. Он резал рыбу на куски — быстро, уверенно, нож входил в мякоть с влажным хрустом. Она чистила картошку, потом чистила лук, и слёзы текли сами собой. Она не вытирала их — пусть. От лука же.
Когда уха уже кипела на плите, наполняя кухню густым, пряным запахом, Максим открыл пиво, налил ей немного в гранёный стакан.
— За возвращение, — сказал он, чокаясь.
— За возвращение.
Она сделала глоток. Горьковатое, холодное. Потом посмотрела на него — на его спокойные серые глаза, на щетину, которую он не успел побрить, на красные от мороза пальцы.
— Ты скучала? — спросил он вдруг, без всякого подтекста, просто так.
Елена помолчала. Очень долго.
— Да, — ответила она наконец. И это была правда. Только не вся.
Он кивнул, как будто другого ответа и не ждал. Подвинул к ней тарелку с горячей ухой.
— Ешь, пока не остыла.
Она взяла ложку. Пар поднимался вверх, застилая глаза. Она дунула на ложку, подула ещё раз, потом отправила первый кусочек в рот. Горячая, жирная, с лёгкой горчинкой от перца.
Вкус был таким знакомым.
Таким домашним.
Таким правильным.
Она ела медленно, глядя в тарелку. А Максим рассказывал — про лёд, который трещал под ногами, про то, как чуть не провалился, про мужика с соседней лунки, который поймал только окунька размером с ладонь и всю дорогу матерился.
Она слушала.
Кивала.
Улыбалась в нужных местах.
А внутри, где-то очень глубоко, под сердцем, тот бархатный цветок тревоги всё ещё медленно раскрывался — лепесток за лепестком, не спеша. Но теперь к нему прибавился ещё один — тяжёлый, тёмно-красный, почти чёрный. Назывался он «привычка».
И он был самым опасным из всех.
Потому что привыкаешь не к человеку.
Привыкаешь к тому, что он рядом.
А это уже почти любовь.
Почти.
Она доела уху. Отставила тарелку. Посмотрела на мужа.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За уху. За то, что вернулся.
Он усмехнулся, потянулся через стол и погладил её по щеке большим пальцем.
— Куда я от тебя денусь.
Она поймала его руку. Прижала к своей щеке. Закрыла глаза.
И на одну короткую секунду поверила, что всё действительно так просто.
А потом услышала, как на улице хлопнула дверь подъезда.
И сердце снова упало вниз — коротко, болезненно.
Потому что это мог быть кто угодно.
Но она знала, кто это был.
Елена не обернулась. Она просто стояла у окна, прижав ладони к подоконнику так сильно, что побелели костяшки. Дверь подъезда хлопнула ещё раз — тише, уже дальше. Шаги по мокрому асфальту. Потом тишина.
Максим допил пиво прямо из бутылки, поставил её на стол с лёгким стуком.
— Пойду покурю на балкон, — сказал он. — А то в доме уже пахнет, как в коптильне.
— Иди, — ответила она, не оборачиваясь.
Он прошёл мимо, коснулся её плеча — лёгким, почти случайным движением. Она не вздрогнула. Только когда балконная дверь за ним закрылась, она позволила себе выдохнуть. Длинно, со всхлипом.
Телефон лежал на кухонном столе экраном вниз. Она не прикасалась к нему с тех пор, как вчера ночью пришло последнее сообщение от Артёма — просто «Спокойной ночи». Ни слова больше. Ни утром, ни днём. И это молчание было громче любых слов.
Она взяла телефон. Экран загорелся. Никаких новых уведомлений.
Елена открыла чат. Прочитала их вчерашнюю переписку — короткую, как выстрел.
«Ты свободна?»
«Свободна.»
Четыре минуты. Четыре минуты между вопросом и дверным звонком. Четыре минуты, которых хватило, чтобы всё перевернуть.
Она удалила весь чат. Потом зашла в «Недавно удалённые» и удалила оттуда тоже. Потом очистила корзину. Потом выключила телефон и положила его экраном вниз, как будто это могло что-то изменить.
С балкона донёсся запах сигаретного дыма — горький, знакомый, родной. Максим курил «Приму» без фильтра уже пятнадцать лет. От этого запаха у неё всегда чуть кружилась голова — смесь отвращения и странной нежности.
Она подошла к балконной двери, приоткрыла её на несколько сантиметров.
Он стоял, облокотившись на перила, смотрел вниз, на пустой двор. Сигарета тлела между пальцев. Дым поднимался вверх тонкими серыми струйками и растворялся в холодном февральском воздухе.
— Макс, — позвала она тихо.
Он повернул голову.
— Что?
— Замёрзнешь.
— Да нормально. Ещё две затяжки и зайду.
Она кивнула. Не закрыла дверь. Просто стояла и смотрела, как он докуривает, как тушит окурок о край пепельницы, как выдыхает последний дым через нос — по-волчьи, по-мужски.
Потом он вошёл, потёр руки, обнял её сзади. Подбородок лёг ей на макушку.
— Ты какая-то странная сегодня, — сказал он в волосы. — Всё нормально?
Елена закрыла глаза. Его руки были тёплыми, чуть шершавыми от мороза и рыболовных снастей.
— Нормально, — прошептала она. — Просто… устала.
— Тогда ложись. Я посуду домою.
Она повернулась в его объятиях, посмотрела вверх. В его глазах не было подозрения. Только привычная, спокойная любовь. Та, от которой иногда хочется кричать.
— Я люблю тебя, — сказала она вдруг. Голос дрогнул на последнем слове.
Максим удивлённо приподнял брови, потом улыбнулся — мягко, чуть насмешливо.
— Я знаю. И я тебя.
Он поцеловал её в лоб. Долго. Потом отпустил и пошёл на кухню — мыть тарелки, переставлять кастрюли, насвистывать что-то неразборчивое.
Елена осталась стоять посреди комнаты.
Она смотрела на его спину — широкую, чуть сутулую от многолетней работы за компьютером и рыбалки с тяжёлым ящиком. На его руки, которые сейчас мирно тёрли губкой тарелку. На его затылок, где волосы уже начинали редеть.
И вдруг поняла одну страшную вещь.
Она не хотела, чтобы он узнал.
Не потому, что боялась скандала, развода, криков, вещей, выкинутых на лестницу.
А потому, что боялась увидеть в его глазах боль.
Потому что тогда весь этот уютный, тёплый, пахнущий ухой и сигаретами мир рухнет. И она останется одна посреди обломков — с чувством вины, которое уже не отмыть никаким душем.
Она медленно подошла к дивану. Села на то самое место, где вчера лежала с Артёмом. Провела ладонью по обивке. Ничего. Ни запаха. Ни следа. Только старый, выцветший плюш.
Она легла. Свернулась калачиком. Закрыла глаза.
С кухни доносились мирные звуки: вода из крана, позвякивание посуды, тихий свист мужа.
Елена лежала и слушала.
И впервые за долгое время подумала, что, возможно, именно это и есть настоящая измена.
Не секс на старом диване.
А вот это вот — лежать и слушать, как он моет посуду, и знать, что ты больше никогда не будешь прежней.
И всё равно продолжать лежать.
Продолжать дышать.
Продолжать любить его — ровно настолько, чтобы не разрушить всё окончательно.
А этого, оказывается, вполне достаточно.
Чтобы жить дальше.
