Алина стояла, вцепившись в фонарь, как в последний островок реальности, и смотрела, как они уходят.
Сергей и Виктория двигались неторопливо, в том особенном темпе людей, которым никуда не нужно срочно попадать, потому что лучшее место уже здесь — рядом друг с другом. Он что-то говорил, наклонив голову к её уху, а она отвечала короткими смеющимися репликами, от которых его плечи расслаблялись так, как Алина уже давно не видела.
Они свернули за угол старого доходного дома с лепниной в виде женских голов, и Алина, сама не понимая зачем, пошла следом.
Не бежала. Шла. Медленно, держась на грани, за которой уже начинается преследование. Словно если она будет двигаться слишком быстро — всё это превратится в явь окончательно и бесповоротно.
За углом их уже не было видно, но слышался смех Виктории — высокий, чуть хрипловатый, очень живой. А потом хлопнула дверь кафе. Того самого, с зелёными бархатными диванчиками и окнами от пола до потолка, куда они с Сергеем когда-то ходили в первую годовщину, потому что там подавали «самый честный» шоколадный тарт в городе.
Алина остановилась у входа.
Через стекло она видела их прекрасно: они сидели у окна, напротив друг друга, но так близко, что колени почти касались. Официант поставил перед ними два бокала белого и маленькую вазочку с физалисом. Виктория взяла ягоду пальцами, поднесла к губам Сергея — он поймал её губами, улыбаясь глазами. Потом она слизнула каплю сока с собственного большого пальца — естественно, без малейшего кокетства, просто потому, что так было удобно.
Это было не первое свидание.
Это было даже не десятое.
Алина вдруг поняла одну страшную вещь: она не чувствует ярости.
Только холодную, звенящую пустоту и странное, почти исследовательское любопытство — как будто смотрит документальный фильм про чужую жизнь.
Она развернулась и пошла обратно к набережной.
Телефон в кармане завибрировал. Сергей. Видеозвонок.
Алина посмотрела на экран несколько секунд, потом нажала «отклонить». Через мгновение пришло сообщение:
> Только что закончил тяжелейший блок переговоров. Выжат как лимон. Очень хочу тебя услышать. Позвонишь попозже?
Она не ответила.
Вместо этого открыла галерею и долго листала фотографии. Последняя совместная — два месяца назад, на даче у его родителей. Сергей обнимает её сзади, подбородок на её плече, оба улыбаются в камеру. Она тогда сказала: «Смотри, мы похожи на людей из рекламы правильной семейной жизни». Он засмеялся и поцеловал её в висок.
Алина удалила это фото. Потом ещё семь. Потом всю папку «Мы» за последние полтора года.
Когда она закончила, пальцы дрожали.
Она подняла взгляд на реку. Чайки всё так же качались на воде. Солнце всё так же било в глаза. Мир продолжал существовать, будто ничего не случилось.
Алина глубоко вдохнула мокрый осенний воздух и вдруг услышала собственный голос — тихий, но очень спокойный:
— Значит, совещание по технологиям хранения… очень удачное название.
Она усмехнулась — коротко, горько, почти беззвучно.
Потом достала телефон ещё раз и набрала номер, который не набирала уже больше года.
После третьего гудка ей ответили.
— Алло? Алина? — голос был сонный, но мгновенно подобрался. — Что-то случилось?
— Дима, — сказала она, удивляясь, как ровно звучит её голос. — Ты всё ещё работаешь в аудиторской компании?
Пауза. Потом осторожно:
— Да… А что?
— Мне нужно, чтобы ты кое-что посмотрел. Очень внимательно. И очень конфиденциально.
Она сделала ещё один шаг вдоль набережной, чувствуя, как возвращается чувствительность в кончики пальцев.
— И ещё… — добавила она тише. — Когда закончишь — позвони. Не вечером. Не завтра. Сегодня.
Она положила трубку и посмотрела на своё отражение в тёмной воде.
Оно было почти чужим.
Но уже не таким потерянным, как десять минут назад.
Алина не пошла домой сразу.
Она свернула в маленький сквер, где почти не было людей — только мокрые скамейки, пожелтевшие листья на асфальте и одинокий пожилой мужчина, кормивший голубей из бумажного пакета. Она села на край скамейки, не чувствуя холода чугунных прутьев сквозь пальто. Просто сидела и смотрела, как птицы дрались за крошки.
Телефон снова завибрировал. Сергей. Уже третье сообщение за последние десять минут.
> Алиночка, ты где?
> Всё нормально?
> Я освободился раньше, хотел сделать сюрприз, приехал сегодня утром. Сейчас у метро, иду к нам. Купил твои любимые пирожные с малиной.
Она прочитала. Перечитала. Потом очень медленно, словно училась новому языку, напечатала ответ:
> Я видела тебя на набережной. С Викторией.
Отправить.
Секунд десять тишины. Потом три точки заплясали, исчезли, снова появились. Наконец пришло:
> Это не то, что ты думаешь.
Алина не ответила. Просто выключила телефон и убрала в карман.
Она сидела ещё минут двадцать, пока не замёрзли пальцы ног. Потом встала и пошла в сторону дома — но не к себе, а к старому дому Димы, где он снимал квартиру уже четвёртый год после развода. Дима был её однокурсником, самым спокойным и самым дотошным из всех, кого она знала. Когда-то они вместе писали курсовую по эконометрике, и он тогда нашёл в отчёте компании ошибку на три миллиона, которую не заметили ни аудиторы, ни налоговая. С тех пор Алина помнила: если нужно раскопать что-то до костей — звонить Диме.
Он открыл ей дверь в растянутой футболке и старых спортивных штанах. Волосы торчали во все стороны, глаза были сонные, но взгляд — мгновенно собранный.
— Заходи, — сказал он просто. — Чай будешь?
— Нет. Мне нужно, чтобы ты посмотрел их переписку. Телефонные звонки. Геолокацию, если получится. Финансовые следы. Всё, что можно достать легально… и немного за гранью, если придётся.
Дима не стал задавать вопросов «ты уверена?» или «может, поговорите сначала?». Просто кивнул и пошёл к столу, где уже стоял раскрытый ноутбук.
— Логин и пароль от его облака знаешь?
— Знаю. Он никогда не менял.
— Тогда начнём с этого.
Следующие три часа прошли в почти полной тишине. Дима копировал скриншоты, скачивал выгрузки, открывал вкладку за вкладкой. Алина сидела рядом на диване, поджав ноги, и смотрела, как на экране медленно проявляется другая жизнь.
Первая поездка в командировку, где якобы было «совещание», — билеты на двоих в бизнес-классе, отель с видом на Неву, один номер на двоих.
Ресторанные чеки — ужин на 18 тысяч в «Европе», бутылка Sancerre, десерт «для двоих».
Переписка в Telegram — не та, что в общем чате с коллегами, а в секретном чате, который назывался просто «🗂️». Там были фотографии: Виктория в его рубашке, Сергей с бокалом у неё на балконе, их ноги, перепутанные под столом в каком-то кафе.
Алина не плакала.
Она только один раз очень тихо сказала:
— Он говорил, что у нас всё хорошо. Каждый раз, когда я спрашивала.
Дима молчал. Потом повернулся к ней:
— Здесь больше года. Минимум с апреля прошлого года. Регулярно. В среднем раз в десять—двенадцать дней. Иногда чаще.
Алина кивнула.
— Сколько он тратил?
Дима вывел таблицу. Суммы зашкаливали даже для его зарплаты.
— Около восьмисот тысяч за полтора года. Только на отели, рестораны и цветы. Не считая подарков. И ещё… — он замялся. — Есть переводы на карту Виктории. Не огромные, но регулярные. По 70–100 тысяч. Объяснений в переписке нет.
Алина встала. Прошла к окну. Дождь снова начинался — мелкий, злой.
— Я хочу, чтобы всё это было собрано в один файл. С датами, суммами, скриншотами. Чтобы ничего нельзя было опровергнуть.
— Уже делаю, — ответил Дима. — К вечеру будет готово.
Она обернулась.
— Спасибо.
— Не за что. — Он посмотрел на неё внимательно. — Что будешь делать дальше?
Алина молчала долго. Потом сказала тихо, но очень чётко:
— Я не буду кричать. Не буду устраивать сцен. Я просто… заберу свою жизнь обратно. Всё, что он считал общим — станет моим. Квартира. Машина. Счета. Дача. Я хочу, чтобы он остался с тем, что купил на последние полтора года. И с чувством, что он всё просчитал идеально… а потом оказалось, что просчитался.
Дима медленно кивнул.
— Тогда тебе понадобится хороший адвокат. Я знаю одного. Специализируется на таких делах. Жёсткий. Не плачет на эмоциях. Считает только цифры.
Алина улыбнулась — впервые за весь день. Улыбка вышла кривой, но настоящей.
— Запиши мне его номер. И… Дим, можно я сегодня останусь у тебя? Не хочу возвращаться домой. Пока не готова.
— Конечно. Диван в твоём распоряжении. Или кровать, если хочешь. Я могу на диване.
Она покачала головой.
— Диван нормально. Мне сейчас нужно только… не быть одной в той квартире.
Дима встал, принёс ей плед, включил чайник.
— Тогда давай заварим чай. А потом я дорисую тебе эту картину. До последней запятой.
Алина завернулась в плед и посмотрела в окно, где дождь уже стучал по стёклам всерьёз.
Где-то там, в их общей квартире, Сергей наверняка уже стоял в коридоре с коробкой пирожных и растерянным лицом. Звонил ей. Писал. Может, даже начал волноваться по-настоящему.
А она сидела здесь — и впервые за долгое время чувствовала, что земля под ногами снова твёрдая.
Алина проснулась от запаха кофе и тихого стука клавиш.
За окном уже светало — серое, февральское утро Осло, но она была в Москве, в той же съёмной однушке Димы на окраине, где пахло старыми книгами и вчерашним борщом. Часы показывали без четверти девять. Она проспала почти десять часов — впервые за последние полтора года без снов, без ночных просыпаний с ощущением, что кто-то рядом дышит не так, как надо.
Дима сидел за столом, в тех же спортивках, но уже в свежей футболке. На экране светился документ — аккуратный, с оглавлением, номерами страниц, гиперссылками на скриншоты. Всё, что он обещал вчера, было готово.
— Доброе утро, — сказал он, не отрываясь от монитора. — Кофе на плите. Сахар в синей банке, молоко в холодильнике.
Алина села на диване, потянулась, чувствуя, как ноют мышцы от вчерашнего напряжения.
— Ты не спал?
— Часа четыре. Остальное — доделывал. — Он наконец повернулся. — Хочешь посмотреть?
Она кивнула.
Они сели рядом. Дима пролистывал страницы медленно, давая ей время вчитываться.
К концу файла у Алины уже не было иллюзий. Не было и слёз. Только холодная, почти хирургическая ясность.
— Здесь всё, что может понадобиться адвокату, — подытожил Дима. — Чеки, билеты, выписки, переписка, геометки из его телефона (он не выключал локацию в Google Maps, идиот). Даже скриншоты его корпоративной почты — там он просил секретаршу бронировать номера «для переговоров с партнёром», а потом сам же писал Виктории: «Номер забронирован, 12-й этаж, вид на Неву, как ты любишь».
Алина долго молчала. Потом спросила:
— А если он скажет, что это всё фейк? Что я подделала?
Дима усмехнулся уголком рта.
— Тогда я дам ему ссылки на исходные файлы из его же облака. С временными метками. С его же IP. С его же устройствами. Подделать такое — значит быть гением и идиотом одновременно. А он не гений.
Она кивнула.
— Я хочу встретиться с ним сегодня. У нас дома. Вечером. Чтобы он пришёл с работы, как обычно, и увидел меня. И этот файл. И адвоката.
— Одна не ходи, — сразу сказал Дима. — Возьми кого-нибудь. Или меня. Я могу посидеть в кухне. На всякий случай.
— Нет. Я хочу, чтобы это было только между нами. Без свидетелей. Без криков. Просто… передам ему папку и скажу, что дальше будет говорить только мой адвокат.
Дима посмотрел на неё внимательно.
— Ты уверена, что не сорвёшься?
— Уверена. — Она встала, подошла к окну. — Я всю ночь думала. Знаешь, что самое страшное? Не то, что он изменял. А то, что он так легко врал. Каждый день. Каждую ночь. И при этом смотрел мне в глаза и говорил «люблю». Я теперь не верю ни одному его слову. Даже если он сейчас придёт и скажет, что это была ошибка, что он раскаивается, что бросит её… я не поверю. Потому что ложь была слишком гладкой.
Она повернулась к Диме.
— Я хочу, чтобы он понял: он не просто потерял жену. Он потерял человека, который знал его лучше всех. И теперь этот человек использует всё, что знал, против него.
Дима молча кивнул.
— Тогда давай составим тебе речь. Короткую. Чёткую. Без эмоций. Чтобы потом не было «я не так понял».
Они просидели ещё час. Написали. Переписали. Сократили до трёх абзацев. Алина выучила их наизусть, как стихотворение.
В шесть вечера она уже стояла у своей двери.
Ключ повернулся в замке ровно в 18:47. Сергей вошёл — в том же сером пальто, с пакетом из кондитерской, с усталой, но привычно-тёплой улыбкой.
— Алиночка… — начал он, но осёкся.
Она стояла в коридоре. В чёрном платье, которое надевала только на важные встречи. Волосы собраны в строгий пучок. Макияж минимальный, но глаза — яркие, спокойные, чужие.
На журнальном столике в гостиной лежала чёрная папка. Толстая. С белой наклейкой: «Сергей Александрович Ковалёв. Материалы для ознакомления».
— Садись, — сказала она тихо.
Он сел. Пальто так и осталось на нём.
Алина не села. Осталась стоять.
— Я видела тебя вчера. На набережной. С Викторией. Потом Дима помог мне посмотреть остальное. Всё. От первой поездки в Питер до вчерашнего ужина в «Европе».
Сергей открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Алина, послушай…
— Нет, — перебила она. Голос ровный, как поверхность замерзшей реки. — Говорить будешь потом. С адвокатом. Это, — она кивнула на папку, — копия всего, что у меня есть. Оригиналы уже у юриста. Завтра утром тебе позвонит Ирина Марковна Гришина. Она будет представлять мои интересы в разводе и разделе имущества.
Сергей побледнел. По-настоящему побледнел — губы посинели.
— Алина… я… это не то… я люблю тебя, я…
— Ты любишь комфорт, — сказала она. — Меня — как часть этого комфорта. А Викторию — как приключение. Или наоборот. Мне уже всё равно. Я забираю квартиру, дачу, машину и половину всех счетов. Ты оставляешь себе то, что купил на деньги, которые переводил ей. И её, конечно.
Она сделала шаг к двери.
— Ключи от квартиры оставишь на тумбочке. Вещи можешь забрать в течение недели. Дальше — только через адвокатов.
Сергей встал. Сделал движение к ней — не угрожающе, просто рефлекторно.
Алина подняла ладонь.
— Не надо. Не подходи. Не извиняйся. Не обещай. Всё кончено.
Она прошла мимо него, взяла сумку, которую уже собрала заранее.
В дверях обернулась последний раз.
— Знаешь, самое смешное? Я ведь верила, что у нас всё по-настоящему. А ты просто… хранил меня. Как удачную инвестицию. Спасибо, что показал, сколько я стою на самом деле.
Дверь закрылась тихо. Без хлопка.
Сергей остался стоять посреди гостиной, глядя на чёрную папку, как на приговор.
Алина спустилась на лифте. Вышла на улицу. Дождь прекратился, но воздух был сырой, холодный.
Она достала телефон. Набрала Диму.
— Всё сделала.
— Как он?
— Молчал. В основном.
— Куда теперь?
Алина посмотрела на огни города. На мокрый асфальт. На своё отражение в луже — уже не чужое.
— Домой, — сказала она. — Но уже в другой дом. В тот, где больше не будет лжи.
Она выдохнула — долго, до конца.
И пошла по набережной. Той самой.
Только теперь — одна.
И это было правильно.
