Я медленно повернула голову к Ною. Мой мальчик стоял, всё ещё держась за край тележки, маленькие пальцы побелели от напряжения. Он не понимал масштаба того, что только что сказал. Он просто выполнял обещание, которое дал мне когда-то давно: «Мама, если что-то плохое будет происходить, я всегда скажу тебе правду. Даже если страшно».
— Ной… — голос мой звучал как чужой, надтреснутый. — Подойди ко мне, пожалуйста.
Он сделал шаг, но Маргарет рванулась вперёд, будто собираясь перехватить его.
— Не смей подходить к этой женщине! — прошипела она. — Он всё выдумал! Дети в его возрасте постоянно фантазируют!
Врач поднял руку — жестом, который обычно успокаивает, но сейчас он выглядел скорее как команда «замри».
— Миссис Коллинз. Отойдите. Сейчас же.
Маргарет замерла, но её глаза метались: от внука к сыну, от сына к врачу, потом обратно ко мне. В них уже не было облегчения. Только загнанный расчёт и страх, что маска окончательно сползла.
Даниэль наконец оторвался от окна. Его лицо было серым, губы дрожали.
— Мама… — начал он тихо, почти умоляюще. — Скажи, что это неправда.
Маргарет посмотрела на него так, будто он её предал самым страшным образом.
— Ты что, тоже поверишь бредням этого… этого ребёнка? И ей? — последнее слово она выплюнула в мою сторону, как яд.
Но Ной уже стоял рядом со мной. Я обняла его одной рукой, другой потянулась к бутылочке, которую он указывал раньше. Медсестра, до этого молчавшая в углу, вдруг шагнула вперёд и мягко, но решительно перехватила мою руку.
— Не трогайте. Если там действительно что-то есть — это улика. Никто не должен к ней прикасаться.
Она повернулась к врачу.
— Доктор Рид, я была в комнате, когда миссис Коллинз просила подержать бутылочку «пока она отойдёт в туалет». Я тогда не придала значения… но она действительно была одна с ней минуты три-четыре.
В палате повисла тишина такая плотная, что казалось — её можно резать.
Врач подошёл к тележке, надел перчатку, которую вытащил из кармана халата, и очень аккуратно взял бутылочку. Поднёс к свету. Внутри, на дне, виднелся едва заметный осадок — белёсый, чуть больше, чем просто остатки смеси.
— Лаборатория. Срочно, — сказал он тихо, но твёрдо. — И вызовите полицию. Прямо сейчас.
Маргарет сделала шаг назад, наткнулась на стул, чуть не упала. Клэр схватила её под локоть, но сама выглядела так, будто вот-вот потеряет сознание.
— Это… это недоразумение, — выдавила Маргарет. Голос уже не дрожал от гнева, а от паники. — Я просто… я хотела помочь. Она же не справлялась! У неё молоко не приходило, ребёнок плакал, я только…
— Только что? — переспросил врач, не отрывая глаз от бутылочки. — Только добавили «лекарство», о котором никто не знал?
Даниэль смотрел на мать так, словно видел её впервые в жизни.
— Мама… — прошептал он снова. — Что ты сделала с моим сыном?
И в этот момент Маргарет сломалась. Не красиво, не драматично, а как-то по-старушечьи жалко и страшно одновременно. Она вдруг начала задыхаться, хвататься за грудь, бормотать:
— Я не хотела… я только хотела, чтобы в семье не было… чтобы не позорила нас… её кровь… эта грязная кровь…
Я почувствовала, как Ной уткнулся мне в плечо и тихо заплакал — не от понимания, а просто от того, что взрослые вокруг вдруг стали кричать и рушиться.
А я… я смотрела на пустую люльку и впервые за последние полтора часа позволила себе одну-единственную мысль, которую до этого гнала:
«А что, если он жив?»
Потому что если бабушка подсыпала что-то в смесь… если они объявили смерть так быстро… если никто не дал мне даже подержать его на руках…
Тогда, возможно, Эван не умер в роддоме.
Возможно, его просто унесли.
Я медленно подняла глаза на врача.
— Доктор Рид… — голос мой был хриплым, но уже твёрдым. — Где сейчас мой ребёнок?
Он встретил мой взгляд. И впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то человеческое — смесь ужаса и понимания.
— Мы идём проверять морг. И камеры. Прямо сейчас.
Маргарет закричала — коротко, по-звериному.
А я просто крепче прижала к себе Ноя и прошептала ему на ухо:
— Ты молодец, мой хороший. Ты всё сделал правильно.
И в этот момент я впервые почувствовала, что дышу.
Врач кивнул медсестре, та быстро вышла из палаты, набирая номер на телефоне. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, и этот звук почему-то прозвучал как начало обратного отсчёта.
Маргарет всё ещё стояла, прижавшись спиной к стене, словно хотела в неё вжаться. Её дыхание было прерывистым, глаза бегали, но теперь в них не было ни высокомерия, ни облегчения — только животный ужас загнанного зверя.
— Даниэль… — прохрипела она. — Скажи им. Скажи, что я не могла… что я люблю вас всех… Я же для семьи…
Даниэль не ответил. Он смотрел на неё так, будто видел не мать, а чужого человека в знакомой оболочке. Потом медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах впервые за много лет не было ни осуждения, ни усталости — только боль и что-то похожее на просьбу о прощении.
— Я… я не знал, — прошептал он. — Клянусь, я не знал.
Я не ответила. Не могла. Слова застревали где-то в горле, как ком из осколков стекла.
Ной поднял голову с моего плеча. Его щёки были мокрыми, но голос — неожиданно твёрдым для восьмилетнего мальчика.
— Папа… а Эван правда живой? Бабушка сказала, что если дать ему это лекарство, он перестанет плакать. Навсегда. Она сказала… «так будет лучше для всех».
Даниэль вздрогнул, как от удара. Он опустился на колени перед Ноем, но не посмел его коснуться.
— Я не знаю, сынок… Но мы найдём его. Обещаю.
В коридоре послышались быстрые шаги. Вошли двое в форме — полиция. За ними — ещё один врач в халате поверх куртки, видимо, из администрации. Он держал планшет и выглядел так, будто предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.
— Миссис Коллинз, — обратился старший полицейский к Маргарет. — Нам нужно, чтобы вы прошли с нами для дачи объяснений. Добровольно.
Она покачала головой, губы задрожали.
— Нет… нет, вы не понимаете… это всё ради семьи… она… она не из наших… её кровь…
— Достаточно, — оборвал её второй полицейский. Голос был ровным, профессиональным. — Пройдёмте.
Когда они выводили её, она вдруг вырвалась и бросилась ко мне. Не ударить — просто схватить за руку.
— Ты… ты всё разрушила! — прошипела она мне в лицо. — Если бы ты не лезла, если бы ты была нормальной…
Даниэль шагнул вперёд и оттолкнул её руку — резко, почти грубо.
— Хватит.
Её увели. Клэр осталась стоять в углу, бледная, как простыня в люльке. Она не смотрела ни на кого. Только на свои руки, будто они были чужими.
Врач Рид повернулся ко мне.
— Мы уже запросили записи с камер в родильном блоке и в морге. Если ребёнка действительно… переместили, это будет видно. А пока… — он замялся. — Есть одна вещь. Когда нам сообщили о смерти, дежурная медсестра из неонатологии отметила в журнале, что тело сразу забрали в морг без вскрытия — по настоянию родственников. Обычно мы так не делаем с новорождёнными. Никогда.
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Кто настоял?
Он посмотрел на Даниэля.
Тот закрыл глаза.
— Мама… — выдохнул он. — Она сказала, что хочет, чтобы всё прошло… достойно. Без лишних процедур. Я… я подписал бумаги. Не читая.
В палате снова стало тихо. Только писк монитора где-то в коридоре напоминал, что время всё ещё идёт.
Я встала с кровати — ноги дрожали, но держали.
— Ведите меня в морг. Я хочу увидеть… всё.
Врач кивнул.
— Мы идём все. И полиция тоже.
Ной крепко держал меня за руку. Даниэль шёл сзади — молча, с опущенной головой.
Когда двери лифта закрылись, я посмотрела на своё отражение в металлической стене. Бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы растрёпаны. Но в глазах было кое-что новое.
Не пустота.
Решимость.
Потому что если Эван жив — я найду его.
А если нет…
…то Маргарет Коллинз заплатит за каждую секунду, которую я провела, думая, что потеряла сына навсегда.
Лифт остановился.
Двери открылись.
И мы шагнули в холодный коридор, где пахло формалином и ложью.
(Продолжение следует?)
Коридор морга был длинным, слишком ярко освещённым и слишком тихим. Только наши шаги — мои, Ноя, Даниэля, врача и двух полицейских — отдавались эхом, как удары молотка по пустой бочке.
Дверь в конце коридора была металлической, с табличкой «Морг. Посторонним вход воспрещён». Врач приложил карточку — замок щёлкнул. Мы вошли.
Внутри пахло холодом и чем-то химическим, от чего першило в горле. Несколько столов под простынями стояли вдоль стен. На одном из них — маленький, аккуратно накрытый белой тканью свёрток. Слишком маленький.
Я остановилась. Ноги вдруг стали ватными.
Даниэль схватил меня под локоть — не нежно, а почти грубо, будто боялся, что я упаду.
— Подожди… — прошептал он. — Давай я сначала…
— Нет, — отрезала я. Голос вышел резче, чем я ожидала. — Это мой сын.
Врач подошёл к столу, медленно откинул край простыни.
Под ней лежал… свёрток из пелёнок. Но внутри — ничего. Только аккуратно сложенная пустая ткань, имитирующая форму тельца. Как декорация. Как обман.
Ной тихо ахнул и вцепился в мою руку так сильно, что ногти впились в кожу.
Полицейский — тот, что постарше — выругался сквозь зубы.
— Это подлог. Полный подлог.
Врач уже набирал номер на телефоне.
— Записывай: морг, стол №4. Тело отсутствует. Вместо него — имитация из пелёнок. Да, именно так. И срочно поднимайте все камеры за последние шесть часов. Особенно выезд из родблока и грузовой лифт.
Я смотрела на пустой свёрток и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, яростное, почти животное.
— Они его забрали, — сказала я тихо. — Не умер. Забрали.
Даниэль опустился на корточки рядом со столом, глядя на пелёнки так, будто они могли ему ответить.
— Мама… — прошептал он. — Что ты сделала с моим ребёнком?
Ответа не было. Маргарет уже увезли в участок. Но её тень всё ещё висела над нами — тяжёлая, липкая.
Врач повернулся ко мне.
— Есть ещё один момент. В журнале приёма тел в морг стоит подпись… не патологоанатома. А вашей золовки. Клэр Коллинз. Она указана как «уполномоченное лицо от семьи». И время — 14:47. Через семь минут после того, как вам сообщили о смерти.
Я медленно повернула голову к Даниэлю.
— Клэр… была здесь?
Он кивнул — медленно, будто шея не слушалась.
— Она сказала… что хочет всё оформить сама. Чтобы мне не пришлось… видеть. Я ей поверил.
Полицейский уже говорил по рации:
— Срочно розыск. Ребёнок мужского пола, новорождённый, Эван… фамилию потом уточним. Возможные подозреваемые: Маргарет Коллинз, Клэр Коллинз. Последний раз видели в роддоме примерно в 14:30–15:00. Проверить все адреса семьи, машины, возможные места…
Я почувствовала, как Ной тянет меня за рукав.
— Мама… а если они его куда-то спрятали? Как в фильмах, в подвале или в лесу?
Я опустилась на колени перед ним, взяла его лицо в ладони.
— Тогда мы найдём. Обещаю тебе. Мы найдём твоего братика.
В этот момент в кармане Даниэля зазвонил телефон. Он посмотрел на экран — и побледнел ещё сильнее.
— Это… Клэр.
Полицейский мгновенно сделал шаг вперёд.
— Не отвечайте. Дайте мне.
Но Даниэль уже нажал кнопку.
— Клэр?
Голос в трубке был тихим, дрожащим, почти неузнаваемым.
— Даниэль… я… я не хотела. Она сказала, что так надо. Что если оставить его… он вырастет… как она. Что это грех. Я… я просто отвезла его. К той женщине, о которой она говорила. В старый дом на озере. Она обещала, что его… пристроят. К хорошим людям. Я не хотела, чтобы он умер… я думала…
Даниэль выронил телефон. Тот ударился о пол и заскользил по кафелю.
Полицейский подхватил его, включил громкую связь.
— Назови адрес, — сказал он спокойно, но жёстко. — Прямо сейчас.
Клэр заплакала — громко, по-детски.
— Старый охотничий домик… на озере Роуз… тридцать километров на север от города… по дороге 47… поворот налево после моста… там… там красная крыша… она сказала, что женщина ждёт… зовут её Эдит…
Связь прервалась.
Врач посмотрел на часы.
— Если они увезли его в 15:00… у нас есть шанс. Если никто не успел ничего сделать.
Я встала.
— Едем.
Полицейский кивнул.
— Мы едем все. Машина уже внизу.
Ной посмотрел на меня снизу вверх.
— Мама… мы его заберём домой?
Я наклонилась и поцеловала его в макушку.
— Да, мой хороший. Мы заберём его домой.
Мы вышли из морга быстрым шагом — почти бегом.
Впереди была дорога на север.
И надежда, тонкая, как нить, но всё ещё живая.
