Анна спокойно допила кофе, поставила чашку в раковину и повернулась к свекрови.
— Валентина Петровна, я сегодня не готовлю. Совсем.
Свекровь замерла с бутербродом в руке.
— Это как понимать? Гости через четыре часа! Стол пустой! Ты что, издеваешься?
— Нет. Я показываю, на что способна, — Анна улыбнулась очень спокойно, почти нежно. — Как вы просили.
Она взяла со стола маленький квадратик сложенного списка и аккуратно положила его в карман джинсов.
— Я способна не готовить на восемь человек без предупреждения. Способна не вставать в пять утра, чтобы жарить котлеты для чужих подруг. Способна не стирать ваши шёлковые блузки, пока вы делаете маникюр. Способна наконец-то поехать в спа, который я купила себе полгода назад и всё откладывала.
Валентина Петровна открывала и закрывала рот, как рыба на суше.
— Ты… ты серьёзно? Сегодня?! В день годовщины?!
— Особенно сегодня. Потому что это уже не «пока поживём с мамой». Это уже год. Год, когда я готовлю, мою, стираю, молчу и слушаю, как вы с Димой обсуждаете, какая я «вечно недовольная».
Дверь спальни скрипнула. На пороге стоял Дмитрий в мятой футболке, явно только что проснувшийся.
— Что за крики с утра? Ань, ты чего?
Анна посмотрела на мужа долго, очень долго.
— Дим, я ухожу. На весь день. В спа. Потом, возможно, к подруге переночую. А дальше… дальше я подумаю.
— Ты серьёзно? — он даже засмеялся нервно. — Мама же просила помочь, гости…
— Мама просила не помочь. Мама приказала обслужить её подруг. А ты это поддержал. Каждый раз.
Валентина Петровна наконец обрела голос:
— Да как ты смеешь! После всего, что я для вас сделала! Квартира, прописка, мебель…
— Квартира ваша. Прописка ваша. Мебель ваша. А я здесь была бесплатной домработницей с функцией жены. Всё.
Анна взяла сумку, ключи, телефон. На вешалке висело её старое пальто — тонкое, уже коротковатое. Она его не взяла.
— Я вернусь вечером. Или не вернусь. Это будет зависеть от того, захотите ли вы со мной разговаривать по-человечески. Без криков, без манипуляций, без «у меня артрит, сделай».
Она подошла к двери.
Дмитрий шагнул вперёд.
— Ань… подожди. Давай поговорим.
— Мы год могли говорить. Ты не хотел. Теперь я не хочу торопиться.
Дверь хлопнула — не сильно, но окончательно.
Валентина Петровна опустилась на табурет. В руках у неё всё ещё был недоеденный бутерброд.
— Дима… что это было?
Сын смотрел на закрытую дверь.
— Это, мама… это, кажется, был предел.
На кухонном столе лежал телефон Анны — она забыла его в спешке. Экран загорелся: пришло сообщение от неё самой, отправленное минуту назад в их семейный чат:
«Я не вернусь, пока не услышу три вещи:
1. Извинения. Настоящие.
2. Чёткое понимание, что домашний труд — это не «женская обязанность», а общая ответственность.
3. Решение, где мы будем жить дальше. Без мамы.»
Дмитрий долго смотрел на экран. Потом медленно поднял взгляд на мать.
— Мам… а ты когда-нибудь думала, что она может просто уйти?
Валентина Петровна молчала. Очень долго.
А за окном шёл первый настоящий февральский снег — крупный, неторопливый, будто специально, чтобы все могли спокойно подумать.
Анна вышла из подъезда, и снег сразу же стал цепляться за её волосы, за ресницы, за воротник блузки. Она не раскрыла зонт — пусть. Холод был честным, щипал щёки, заставлял дышать глубже. Впервые за год она дышала не кухонным паром, не запахом жареного лука и не чужим раздражением.
Телефон остался дома, и это было правильно. Никто не мог сейчас написать «вернись», «мама плохо», «гости уже идут». Тишина была её первой настоящей роскошью.
Она дошла до метро, села в вагон, прислонилась лбом к холодному стеклу. В отражении — женщина с прямой спиной, с лёгким макияжем, с глазами, в которых больше не было постоянной усталости. Просто решимость. И немного страха. Но страх — это нормально. Страшно только когда начинаешь жить по-настоящему.
В спа она пришла ровно к открытию. Администратор улыбнулась:
— Анна? Доброе утро. У вас сегодня полный день релакса: массаж, сауна, уход за лицом, обёртывание, потом обед и ещё час свободного времени в зоне отдыха. Всё оплачено.
Анна только кивнула. Слова казались лишними.
Её провели в раздевалку, выдали мягкий халат, тапочки, ароматный чай с мятой и мёдом. Она переоделась, прошла по тёплому деревянному полу босиком и впервые за долгое время почувствовала, что её тело — это не инструмент для чужих нужд, а просто её тело.
Массажистка — женщина лет сорока с очень добрыми руками — спросила тихо:
— Напряжение сильное. Давно не отдыхали?
— Год и три месяца, — ответила Анна честно. — С того дня, как расписались.
Массажистка не стала задавать лишних вопросов. Просто работала: медленно, глубоко, выгоняя из мышц всё, что накопилось. Шея, плечи, спина, руки — места, которые болели каждую ночь, когда Анна засыпала в позе эмбриона, чтобы не разбудить Дмитрия своим ворочанием.
Потом была сауна. Анна сидела на горячей полке, смотрела, как капли пота скатываются по коже, и думала: «Я могу не возвращаться. Могу снять комнату. Могу уехать в другой город. Могу начать всё заново». Мысли были страшные и — одновременно — самые свободные в её жизни.
Обед принесли в номер: лёгкий салат, рыба на пару, травяной чай, кусочек чёрного шоколада. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек. Никто не спрашивал: «А мне?», никто не говорил: «Мало соли», никто не оставлял тарелку в раковине со словами «потом помоешь».
Когда день подходил к концу, она лежала в комнате отдыха, укрытая мягким пледом, и смотрела в потолок. Телефона не было, но она знала: дома сейчас хаос. Гости, скорее всего, уже пришли. Валентина Петровна, наверное, звонит всем знакомым и жалуется. Дмитрий, возможно, пытается что-то приготовить сам — и ничего не получается. А может, они заказали пиццу и делают вид, что всё нормально.
Анна улыбнулась уголком губ.
Пусть.
Она встала, переоделась в свою одежду, поблагодарила всех, кто был рядом сегодня, и вышла на улицу уже в сумерках. Снег перестал, небо очистилось, и первые звёзды робко выглядывали из-за крыш.
Она не пошла домой.
Вместо этого она зашла в маленькое кафе на углу, заказала латте и горячий круассан, села у окна и долго смотрела на прохожих. Потом достала из сумки маленький блокнот — тот самый, в котором когда-то записывала рецепты, а потом перестала, потому что готовить стало не творчеством, а повинностью.
Она открыла чистую страницу и написала одно слово крупными буквами:
Подчеркнула дважды.
Потом добавила ниже, уже помельче:
«Шаг 1. Не возвращаться сегодня.
Шаг 2. Завтра утром забрать вещи.
Шаг 3. Найти, где жить.
Шаг 4. …»
Она не знала, что будет четвёртым шагом. И это было прекрасно.
За окном шёл новый снег — уже другой, лёгкий, почти невесомый. Анна смотрела на него и думала, что, может быть, жизнь — это когда ты наконец перестаёшь быть фоном для чужой жизни и начинаешь быть главной героиней своей.
Она допила кофе, оставила чаевые, вышла на улицу и пошла в сторону дома подруги Лены, которая ещё месяц назад говорила: «Если что — приходи в любое время суток».
Сегодня было это «если что».
И Анна шла. Без спешки. Без чувства вины. С лёгкостью, которой не чувствовала уже очень давно.
Лена открыла дверь ещё до того, как Анна успела позвонить во второй раз. Видимо, стояла у глазка.
— Господи, Анька… — Лена замерла на секунду, потом просто обняла, крепко, без лишних слов. — Заходи. Быстро. У тебя лицо такое, будто ты только что войну выиграла и проиграла одновременно.
Анна прошла в прихожую, стянула ботинки. В квартире пахло кофе, ванилью и чем-то тёплым — Лена пекла свои фирменные булочки с корицей, даже в девять вечера.
— Я не надолго, — начала Анна.
— Молчи, — Лена подняла ладонь. — Ты останешься столько, сколько нужно. Диван в гостиной уже разложен. Полотенце чистое висит. Вино в холодильнике. И никаких «я не хочу быть обузой». Садись.
Они сели на кухне. Лена нали
Анна проснулась от запаха кофе и свежего хлеба. За окном всё ещё было серо, февральское утро в Осло тянулось медленно, но в квартире Лены было тепло и светло — лампа над кухонным столом горела мягким жёлтым светом.
Лена уже была на ногах, в старом спортивном костюме, волосы собраны в неряшливый пучок.
— Доброе утро, спящая красавица. Ты дрыхла почти десять часов. Рекорд.
Анна потянулась, чувствуя, как тело непривычно лёгкое.
— Я… ничего не слышала. Даже будильника.
— Потому что его и не было, — Лена поставила перед ней кружку. — Пей. Потом душ, потом завтрак, потом — собираем тебя домой. То есть к ним. За вещами.
Анна кивнула. Страх вчерашний ещё сидел где-то под рёбрами, но уже не такой острый. Скорее — предвкушение. Как перед прыжком в холодную воду: страшно, но уже не остановиться.
Они позавтракали молча, только радио тихо играло какой-то норвежский джаз. Лена не торопила, не спрашивала «ну что, передумала?». Просто была рядом.
В половине одиннадцатого они уже ехали в метро. Анна смотрела в окно на проплывающие станции и вдруг сказала:
— Знаешь, я вчера во сне видела, как рисую. Не просто наброски — большую картину. Маслом. Холст метр на полтора. И краски не кончаются.
Лена улыбнулась уголком рта.
— Значит, пора купить краски. У меня дома есть старая коробка акрила, если хочешь — начни с неё. А масло… потом.
Анна повернулась к подруге.
— Лен, а если они начнут кричать? Или мама Димы заплачет? Или Дима скажет, что любит и всё исправит?
— Тогда ты послушаешь. Спокойно. Без крика в ответ. А потом скажешь: «Слова я уже слышала. Покажите делом». И если дела не будет — уходишь. С коробками. С нами.
Анна глубоко вдохнула.
— Хорошо.
Они вышли на нужной станции. Подъезд встретил их знакомым запахом сырости и старого ковра на лестнице. Анна набрала код, поднялась на свой этаж. Дверь была приоткрыта — видимо, ждали.
Валентина Петровна стояла в коридоре, в домашнем халате, лицо опухшее, глаза красные. Дмитрий сидел на кухне, перед ним пустая чашка и телефон. Когда Анна вошла, он встал резко, стул скрипнул.
— Аня…
Она не ответила сразу. Поставила пустую сумку на пол, оглядела квартиру. На столе всё ещё стояла посуда от вчера — тарелки с засохшими остатками пиццы, бокалы, смятые салфетки. Гости, видимо, ушли поздно.
— Я пришла за вещами, — сказала Анна тихо, но твёрдо. — Поможешь собрать или мне одной?
Дмитрий шагнул ближе.
— Мы можем поговорить? Пожалуйста.
Валентина Петровна всхлипнула.
— Анечка… я вчера полночи не спала. Гости спрашивали, где ты. Я сказала, что ты заболела. Но они всё равно… всё равно поняли. Мне так стыдно.
Анна посмотрела на свекровь. Долго. Потом перевела взгляд на Дмитрия.
— Стыдно — это уже что-то. Но мне нужно больше, чем стыдно.
Она прошла в спальню. Лена молча следовала за ней, как тень. Начали собирать: одежда, книги, несколько старых тетрадей с рисунками, которые Анна прятала на антресолях, косметика, пара любимых кружек — тех, что она привезла из родительского дома.
Дмитрий стоял в дверях.
— Я вчера… пытался готовить. Сжёг сковороду. Мама плакала. Я понял, что мы… что я… — он запнулся. — Я не замечал. Правда. Думал, так и надо. Что ты справляешься. Что мама правда болеет.
Анна сложила последнюю футболку, застегнула молнию на сумке.
— Я справлялась. Потому что выбора не было. Теперь выбор есть.
Она выпрямилась.
— Я уезжаю. Не насовсем. Пока — да. Жить буду у Лены. Работу не бросаю, детей своих учу дальше. Но домой… сюда… я вернусь, только если увижу перемены. Настоящие. Без «прости, я не думал», без обещаний на один вечер.
Валентина Петровна подошла, протянула руку — дрожащую.
— Анечка… я… я буду учиться готовить. Сама. И убирать. И… может, к врачу схожу. По-настоящему. Не для вида.
Анна посмотрела на руку, но не взяла. Ещё рано.
— Я посмотрю. Не сегодня. Не завтра. Когда увижу — поверю.
Она взяла сумку. Лена подхватила вторую.
Дмитрий тихо спросил:
— Можно… хотя бы звонить тебе? Не каждый день. Просто… знать, что ты в порядке.
Анна подумала секунду.
— Можно. Но только если без давления. Без «когда вернёшься». Просто — как дела.
Он кивнул. Глаза мокрые, но молчал.
Они вышли втроём — Анна, Лена и две сумки. Дверь за ними закрылась мягко, без хлопка.
На лестнице Анна остановилась.
— Лен… я не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь.
— И не надо знать сейчас, — Лена обняла её за плечи. — Главное — ты уже не там, где тебя не видят. Ты уже здесь. С собой.
Они спустились вниз. Снег снаружи почти растаял, но воздух был свежий, февральский, с запахом мокрого асфальта и приближающейся весны.
Анна вдохнула полной грудью.
И впервые за год почувствовала, что дышит только для себя.
