Джош опустил взгляд на свёртки в своих руках. Один из малышей тихо пискнул, и этот звук будто разрезал тишину в комнате.
— Они не мои, мам, — сказал он очень тихо, но чётко. — То есть… не по-настоящему мои. Я их не… — он запнулся, щёки вспыхнули. — Я их не родил и не… ну ты поняла. Я их нашёл.
Я моргнула. Один раз. Второй. Мозг отказывался складывать слова в смысл.
— Нашёл? — переспросила я так, будто это было самое обычное предложение в мире. — Где находят новорождённых близнецов, Джош? На улице? В мусорном баке? В коробке у супермаркета?
Он кивнул. Медленно. Очень медленно.
— Почти. У мусорных баков за старым торговым центром на Ривер-стрит. Там, где раньше был вход в боулинг, который закрыли. Я… — он сглотнул, — я туда иногда хожу. Когда плохо. Когда хочется просто посидеть и не думать ни о чём. Там тихо. Никто не пристаёт.
Я чувствовала, как кровь отливает от лица.
— И ты… просто шёл мимо… и услышал?
— Они плакали. Очень громко. Я сначала подумал — кошка или что-то такое. А потом… — он чуть повернул один свёрток, чтобы я лучше видела личико. — Они были в спортивной сумке. Молния наполовину расстёгнута. Рядом пустая бутылка из-под колы и… и записка. Мятый листок из тетради в клетку. Там было написано только одно предложение.
Он замолчал.
— Что там было написано, Джош? — спросила я, хотя уже понимала, что сейчас услышу что-то, от чего мне захочется одновременно кричать и обнять его так сильно, чтобы он перестал выглядеть таким взрослым и таким сломленным одновременно.
— «Простите. У меня нет выбора. Ей 17. Её родители убьют её, если узнают. Пожалуйста, хоть кто-нибудь…»
Последние слова он почти прошептал.
Я смотрела на него. На моего мальчика, которому через два месяца исполнится семнадцать. На моего мальчика, который до сих пор иногда засыпает с включённым ночником, потому что темнота после ухода отца стала для него слишком большой. На моего мальчика, который сегодня решил, что может спасти двух чужих детей.
— Ты их… сколько они уже у тебя? — голос дрожал.
— Часа четыре. Я их сразу завернул в свою куртку. Купил в аптеке на углу две пачки самых маленьких подгузников, которые были, и смесь. Продавщица странно смотрела, но ничего не спросила. Я сказал, что это для племянницы. — Он горько усмехнулся. — Она поверила. Наверное, потому что я выглядел, как будто сейчас разревусь.
Один из близнецов снова захныкал. Джош инстинктивно начал чуть покачивать его — так, как я качала его самого, когда он был крошечным.
— Мам… — он поднял на меня глаза, и в них было столько страха и решимости одновременно, что у меня перехватило дыхание. — Я знаю, что надо звонить в полицию. Я знаю. Я всё понимаю. Но… если мы сейчас позвоним… их отдадут в приют. Или в какую-нибудь приёмную семью, где их будут передавать из рук в руки. А им… им же всего несколько часов от роду. Они даже не знают, что их уже бросили один раз.
Я молчала. Потому что не знала, что сказать.
— Я не прошу их оставить себе навсегда, — продолжал он, и голос у него уже дрожал. — Я просто… я просто не хочу, чтобы они сегодня-прямо-сейчас оказались в системе. Я подумал… может, мы хотя бы на ночь… хотя бы пока не найдём, кто их мама… или пока не поймём, что делать. Я сам буду вставать ночью. Я всё сделаю. Только не говори сразу «нет». Пожалуйста.
Я смотрела на него. На моего сына. На двух крошечных чужих детей в его руках. На свою жизнь, которая только что сделала такой резкий, невозможный поворот, что я даже не успела испугаться по-настоящему.
А потом я услышала собственный голос. Он был хриплый, но спокойный:
— Положи их на мою кровать. Осторожно. Я сейчас принесу тёплую воду и пелёнки… и мы их переоденем. А потом… потом мы будем думать. Вместе.
Джош смотрел на меня, будто не верил.
— Ты… не звонишь в полицию?
— Пока нет, — сказала я. — Пока мы хотя бы не поймём, дышат ли они нормально, не холодно ли им и не голодные ли они до смерти. А потом… потом решим. Но не один. Не ты один.
Он кивнул. Очень маленько. И впервые за весь этот безумный разговор его плечи чуть расслабились.
Я вышла в коридор, прислонилась лбом к холодной стене и тихо, беззвучно выдохнула:
«Господи… только этого мне не хватало».
А потом пошла греть воду.
Потому что иногда жизнь не спрашивает, готова ты или нет.
Она просто кладёт тебе на руки двух новорождённых и говорит:
«Держи. И решай быстро».
Я вернулась в комнату с миской тёплой воды, чистыми полотенцами и старой мягкой фланелевой пелёнкой, которую когда-то использовала для Джоша (она так и лежала в глубине шкафа — почему-то не выбросила). Руки дрожали, но я заставляла их двигаться ровно.
Джош уже положил обоих малышей на середину моей кровати, на сложенное одеяло. Один — девочка, судя по крошечному розовому ноготку, который торчал из свёртка, — спала, тихо посапывая. Второй — мальчик? — морщил личико и слабо шевелил ручками, будто всё ещё искал, за что ухватиться в этом огромном и холодном мире.
— Давай сначала девочку, — тихо сказал Джош. — Она спокойнее.
Я кивнула. Мы работали молча, почти синхронно, как будто всю жизнь только этим и занимались. Я осторожно разворачивала грязноватую ткань (это была чья-то старая футболка, разрезанная ножницами), Джош придерживал головку. Кожа у малышки была тонкая, почти прозрачная, в синеватых прожилках. Пуповина была грубо перевязана чем-то похожим на шнурок от кроссовок. Я сглотнула ком в горле.
— Кто-то хотя бы попытался… — прошептала я.
— Но бросил всё равно, — глухо ответил Джош.
Мы переодели её в чистый подгузник (оказалось, что я купила «новорождённый» размер ещё слишком большой — пришлось подворачивать). Потом мальчика. У него на плечике был маленький синяк — видимо, от того, как его неаккуратно брали. Я легонько провела пальцем по этому месту, и у меня защипало в глазах.
Когда оба были чистые, сухие и завёрнутые в мои старые мягкие полотенца, Джош достал из кармана телефон и показал мне две бутылочки со смесью, уже разведённые.
— Я их согрел под мышкой, пока шёл домой. Думал, так быстрее.
— Умный, — сказала я, и это было первое искреннее слово без дрожи за последние полчаса.
Мы покормили их по очереди. Девочка сосала жадно, с тихим чмоканьем, мальчик — лениво, но всё-таки глотал. Джош держал мальчика, я — девочку. И в этой странной, невозможной тишине я вдруг поняла, что уже не могу просто взять и позвонить в полицию. Не сейчас. Не в этот самый момент.
Когда бутылочки опустели, мы положили их рядом — девочку к девочке, мальчика к мальчику, как котят. Они сразу повернулись друг к другу, будто магнитом притянуло. Маленькие ручки нашли друг друга.
Джош смотрел на них долго-долго. Потом повернулся ко мне.
— Мам… я не сумасшедший. Я понимаю, что это безумие. Но… если мы их сейчас отдадим… я потом всю жизнь буду думать: а вдруг их разлучили? А вдруг их обижали? А вдруг…
Он не договорил. Не нужно было.
Я взяла его за руку. Его ладонь была холодной и влажной от нервов.
— Мы дадим им эту ночь, — сказала я. — Одну ночь. Утром я позвоню доктору Эриксену — он педиатр, помнишь, тот, что тебя смотрел в детстве. Он придёт на дом, посмотрит их, скажет, всё ли в порядке. А потом… потом мы вместе решим, что делать дальше. Но никаких решений прямо сейчас. Ни полиции, ни соцслужб. Только мы трое… четверо.
Джош кивнул. Один раз, резко, как будто боялся, что передумает.
— Спасибо, мам.
— Не благодари, — я попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Я ещё сама не знаю, что я делаю.
Мы устроили им импровизированную кроватку — выдвинули ящик из комода, застелили его мягким пледом, подложили грелку, завёрнутую в полотенце. Получилось не идеально, но тепло и безопасно.
Потом сели на пол рядом с комодом. Смотрели, как они дышат. Как поднимаются и опускаются крошечные животики.
— Как их зовут? — вдруг спросил Джош.
Я посмотрела на него с удивлением.
— В записке ничего не было?
— Нет. Только то, что я тебе сказал.
Я задумалась. Потом тихо произнесла:
— Пока будем звать их… Солнышко и Луна. Потому что они появились ночью. И потому что… они всё ещё светят, несмотря ни на что.
Джош слабо улыбнулся — впервые за весь вечер.
— Солнышко и Луна. Хорошо.
Мы сидели так до трёх часов ночи. Слушали их дыхание. Менялись, когда кто-то начинал хныкать. Менялись взглядами — в них было всё: страх, нежность, растерянность, решимость.
А потом я поняла одну страшную и одновременно удивительную вещь.
Моя жизнь только что перестала быть только моей и Джоша.
И, чёрт возьми, я пока не знала — хорошо это или катастрофически плохо.
Но одно я знала точно:
эту ночь мы им подарили.
Утро пришло слишком быстро. Свет пробивался сквозь жалюзи полосками, падал на ящик-комод, где спали Солнышко и Луна. Они лежали точно так же, как мы их оставили: нос к носу, крошечные кулачки почти соприкасаются. Дышали ровно. Я смотрела на них минут десять, не решаясь пошевелиться, пока Джош не заворочался на диване в гостиной — он уснул там, не раздеваясь.
Я тихо встала, подошла к нему, легонько потрясла за плечо.
— Джош… уже почти восемь. Доктор Эриксен приедет в девять.
Он резко сел, глаза сразу ясные — видимо, спал вполглаза.
— Они… нормально?
— Спят. Дышат. Ночью просыпались два раза, но быстро успокоились.
Он кивнул, провёл рукой по волосам. Волосы торчали во все стороны, под глазами тени — мой шестнадцатилетний сын выглядел как человек, который не спал неделю.
— Я сейчас в душ. Потом… потом позвоню в школу, скажу, что заболел.
— Нет, — сказала я твёрже, чем хотела. — Ты идёшь в школу. Как обычно. Если мы начнём нарушать всё сразу — это будет выглядеть подозрительно. Я останусь дома. С ними. И с доктором.
Он открыл рот, чтобы возразить.
— Джош, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если кто-то заметит, что ты пропускаешь школу в тот же день, когда у нас вдруг появились два младенца… нас накроют быстрее, чем мы успеем придумать хоть какую-то версию. Иди. Будь обычным. Я справлюсь.
Он молчал секунд десять. Потом кивнул — коротко, сжато.
— Если что-то… хоть чуть-чуть не так — пиши мне сразу. Я вернусь.
— Обещаю.
Он встал, подошёл к комоду, долго смотрел на малышей. Потом наклонился и очень осторожно коснулся пальцем крошечной ладошки девочки. Она сжала его палец во сне — рефлекторно, сильно.
Джош замер. Потом тихо выдохнул:
— Они такие… маленькие.
— Да, — сказала я. — И такие громкие, когда голодные.
Он слабо улыбнулся.
Мы позавтракали молча. Яичница, тосты, кофе — всё как всегда. Только теперь каждый звук казался громче обычного: тиканье часов, шорох ложки, скрип стула. Будто дом знал, что внутри него теперь четверо.
Когда Джош ушёл, я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон.
Я вернулась в спальню. Солнышко проснулась первой — тихо захныкала, потом громче. Я взяла её на руки. Она была тёплой, лёгкой, пахла смесью и чем-то неуловимо сладким — запахом новорождённого. Я прижала её к плечу, стала покачивать. Она затихла почти сразу.
Луна проснулся следом. Заплакал требовательно, сердито. Я положила девочку в ящик, взяла мальчика. Кормила их по очереди, меняла подгузники (уже увереннее), вытирала слюнявчики, которые я наскоро сделала из марли.
В девять ровно позвонили в дверь.
Доктор Эриксен — седой, высокий, с мягкими морщинками вокруг глаз — вошёл без лишних вопросов. Я заранее сказала по телефону только: «Срочно. Двое новорождённых. Домашний осмотр. Без официоза пока».
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом на ящик с детьми.
— Маргарет… — начал он тихо.
— Не сейчас, — перебила я. — Сначала посмотрите их. Пожалуйста.
Он кивнул.
Осматривал долго, тщательно. Вес, рост, рефлексы, пуповины, лёгкие, сердечки. Слушал, мял, светил фонариком в глазки. Потом долго молчал, глядя на них.
— Физически — здоровы, — наконец сказал он. — Недоношенности нет. Вес нормальный для срока около 38–39 недель. Пуповины обработаны грубо, но без признаков инфекции. Синяк на плече у мальчика — поверхностный, пройдёт. Покормлены недавно, гидратация в норме.
Я выдохнула так, будто держала воздух в лёгких всю ночь.
— Но… — он поднял взгляд на меня. — Это не ваши дети. И ты это знаешь.
Я кивнула.
— Джош их нашёл вчера вечером. У мусорных баков. С запиской. Мы… мы не знали, что делать. Дали им ночь.
Эриксен вздохнул. Очень тяжело.
— Маргарет. Ты понимаешь, что это уже похищение? Или сокрытие найденных детей? В любом случае — уголовка.
— Я понимаю, — сказала я тихо. — Но если мы сейчас позвоним… их заберут. Разделят, скорее всего. Или отдадут в систему. А им… им всего сутки.
Он молчал долго.
Потом спросил:
— Ты хочешь их оставить себе?
Я замерла.
— Я… я не знаю. Я не думала так далеко. Я просто… не хочу, чтобы они пострадали. Сегодня. Завтра. Послезавтра.
Он кивнул, будто именно этого и ждал.
— Тогда слушай внимательно. Я сейчас уйду. Никаких записей, никакого вызова на дом в журнале — я оформлю как частный визит к старому пациенту. Но через 48 часов максимум вы должны сообщить о найденных детях. Иначе я сам позвоню, потому что не смогу иначе. Это не угроза. Это факт.
Я сглотнула.
— 48 часов.
— Да. И ещё одно. — Он достал из сумки блокнот, вырвал лист, быстро написал несколько телефонов и названий. — Это контакты хороших адвокатов по семейному праву. И один фонд, который помогает в таких… нестандартных ситуациях. Позвони им сегодня. Не завтра. Сегодня.
Он протянул мне лист.
Я взяла дрожащими пальцами.
— Спасибо, доктор.
Он посмотрел на малышей ещё раз. Потом на меня.
— Ты всегда была сильной, Маргарет. Но сейчас тебе понадобится не только сила. Тебе понадобится чудо.
Он ушёл.
Я стояла посреди комнаты с листком в руке. Солнышко снова захныкала. Я взяла её, прижала к себе.
48 часов.
Всего двое суток.
Чтобы решить, сможем ли мы — я и мой шестнадцатилетний сын — изменить судьбу двух брошенных детей.
И свою собственную.
Я посмотрела на телефон. Набрала первый номер из списка.
Гудки.
Один.
Два.
Три.
— Алло? Благотворительный фонд «Второй шанс», — ответил мягкий женский голос.
Я закрыла глаза.
— Здравствуйте… мне нужна помощь. Очень срочно. И… очень необычная.
Голос на том конце трубки был спокойным, профессиональным, но с тёплой ноткой — как у человека, который уже сотни раз слышал похожие истории и знает, что паника только мешает.
— Фонд «Второй шанс», Олеся слушает. Расскажите, что произошло. Без спешки.
Я сглотнула. Солнышко тихо посапывала у меня на плече, Луна в ящике шевельнулся во сне.
— Меня зовут Маргарет. У меня… двое новорождённых. Их принёс мой сын вчера вечером. Он нашёл их… в сумке у мусорных баков. С запиской. Мать — семнадцатилетняя девочка, боится родителей. Мы… мы их не отдали сразу. Доктор посмотрел — они здоровы. Но у нас есть… 48 часов, сказал он. Иначе он сам позвонит.
Короткая пауза. Потом:
— Хорошо. Вы в Норвегии?
— Да. Осло.
— Отлично. У нас есть партнёры там. Первое: не паникуйте. Вы уже сделали самое важное — обеспечили им безопасность и тепло. Теперь давайте по шагам.
Она задавала вопросы быстро, чётко: возраст детей (примерно сутки), состояние (здоровы, по словам педиатра), как именно нашли, записка (я продиктовала текст), есть ли у нас подозрения на мать (нет), контакты доктора (я дала).
— Слушайте внимательно, Маргарет. В Норвегии нет классических «baby boxes» как в Германии, и анонимное оставление новорождённых не защищено законом полностью — это может квалифицироваться как оставление в опасности. Но если ребёнок найден живым и здоровым, система старается действовать в интересах ребёнка. Главное сейчас — официально зафиксировать находку, чтобы вы не попали под статью о сокрытии.
Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.
— То есть… полиция?
— Да. Но не 112 прямо сейчас. Есть специальная процедура для «найденных детей» (funnet barn). Мы свяжем вас с юристом из Осло, который специализируется на семейном праве и защите детей. Он приедет к вам домой сегодня-завтра, поможет составить заявление так, чтобы подчеркнуть: вы не прятали, вы спасли и ждали профессиональной помощи. Ваш сын — несовершеннолетний, это тоже важно: он действовал из лучших побуждений, без злого умысла.
— А дети? Их заберут?
— Скорее всего, временно поместят в больницу на обследование — это стандартно. Потом — в приёмную семью или кризисный центр для младенцев, пока идёт расследование. Но! Если мать не объявится в разумные сроки (а часто в таких случаях она не объявляется), и если вы с сыном выразите желание… можно подать на временную опеку. Или даже на усыновление позже. Фонд поможет с документами, психологической поддержкой, даже с финансами на первое время.
Я молчала, переваривая.
— Вы… помогаете людям оставить их себе?
— Мы помогаем детям остаться в безопасной, любящей среде. Если это будет ваша семья — мы поддержим. Если другая — тоже. Главное — не система на первом месте, а ребёнок.
Она дала мне контакты юриста — женщина по имени Ингрид Хансен, работает с фондом уже десять лет. Сказала, что позвонит ей прямо сейчас и передаст мою ситуацию.
— Маргарет… вы не одна. Многие проходили через это. Кто-то оставлял детей в полиции через пару дней, кто-то… становился семьёй. Дышите. Кормите их. Обнимайте. А мы сделаем всё, чтобы у вас было время подумать.
Я положила трубку. Руки тряслись.
Джош пришёл из школы раньше — видимо, отпросился после третьего урока. Вошёл тихо, сразу прошёл в спальню. Увидел меня с телефоном в руке.
— Ну?
— Позвонила в фонд. Они… помогут. Юрист приедет. Мы должны сообщить. Но… правильно. Чтобы нас не обвинили.
Он опустился на край кровати. Посмотрел на малышей.
— Их заберут?
— Временно. В больницу. Потом… посмотрим.
Он кивнул. Медленно.
— Я… я не жалею, мам. Даже если их заберут. По крайней мере, они не замёрзли там. Не умерли.
Я подошла, обняла его за плечи. Он не отстранился — наоборот, прижался, как маленький.
— Мы сделали, что могли. И сделаем ещё.
Вечером приехала Ингрид. Средних лет, короткие седеющие волосы, спокойные глаза. Посмотрела на близнецов, улыбнулась уголком рта.
— Красивые. Сильные. Уже цепляются за жизнь.
Мы сели за кухонный стол. Она записывала. Спрашивала. Не осуждала.
— Завтра утром поедем в полицию вместе. Я подготовлю заявление. Подчеркнём: немедленная забота, медицинская помощь, страх за жизнь детей. Ваш сын — герой, а не преступник. В Норвегии суды и Barnevernet (служба защиты детей) часто идут навстречу, если люди действовали из гуманных соображений.
— А если мы захотим… оставить их? — тихо спросил Джош.
Ингрид посмотрела на него внимательно.
— Это возможно. Долгий путь. Проверки. Курсы. Оценка жилья, дохода, психологическая экспертиза. Но… прецеденты есть. Особенно когда находят связь — эмоциональную. Вы их уже кормили, качали, назвали. Это считается.
Она ушла, оставив нам план на завтра.
Ночь была долгой. Мы снова кормили, меняли, укачивали. Солнышко спала у Джоша на груди — он лёг на диван, боялся пошевелиться. Луна — у меня.
В какой-то момент я услышала, как Джош шепчет в темноту:
— Если вас заберут… знайте: мы вас не бросили. Мы просто… дали вам шанс на лучшую жизнь. Даже если это не с нами.
Я не ответила. Только сильнее прижала Луну к себе.
