Эмили почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно — горячей, шумной волной.
— Простите… — голос её дрогнул, — вы сказали… спутником жизни?
Джонатан не отвёл взгляд. Ни тени насмешки, ни похотливого блеска — только та же спокойная, почти деловая серьёзность.
— Да. Официально. С контрактом, с юридическим оформлением, с чёткими границами и гарантиями. Не любовницей. Не содержанкой в обычном смысле. Супругой… на бумаге и по факту определённого времени.
Он сделал небольшую паузу, давая ей осмыслить.
— У меня есть дочь. Ей четырнадцать. Три месяца назад её мать… ушла. Не умерла — ушла. Оставила записку, забрала половину гардероба и кредитку, которую я не успел заблокировать. С тех пор Лили почти не разговаривает. Не выходит из комнаты без крайней необходимости. Школа висит на волоске от отчисления за прогулы. Психолог сказал: ей нужен стабильный взрослый человек рядом. Не няня. Не репетитор. Женщина, которая будет… просто быть. Каждый день. Утром. Вечером. Без исчезновений.
Эмили смотрела на него, пытаясь найти подвох.
— А вы… что получите взамен? — спросила она тихо, почти шёпотом.
Джонатан чуть наклонил голову — словно этот вопрос был самым логичным на свете.
— Спокойствие. Дом, в котором не воет тишина. Возможность хотя бы частично вернуть дочери ощущение, что её не бросили навсегда. И… — он впервые отвёл взгляд, посмотрел куда-то вдоль дороги, — возможность не чувствовать себя полным неудачником каждый раз, когда она проходит мимо меня, не поднимая глаз.
Он снова посмотрел на Эмили.
— А вы получите: крышу над головой сегодня же. Полное обеспечение детей — еда, одежда, школа, врач, всё. Отдельное крыло в доме для вас троих. Зарплата — двадцать пять тысяч долларов в месяц на ваш личный счёт, плюс бонусы за каждый год. Контракт на пять лет с правом продления или досрочного расторжения с вашей стороны без штрафов. После пяти лет — возможность остаться навсегда… или уйти с семизначной компенсацией и полностью оплаченным жильём на ваше имя. Всё нотариально заверено. Всё прозрачно.
София потянула мать за рукав.
— Мам… он хороший?
Эмили не ответила сразу. Она смотрела на Джонатана Ривза — на его дорогие часы, на идеально выглаженную рубашку, на то, как он стоит ровно, но не давит, не нависает.
— А если я скажу «нет»? — спросила она.
— Тогда я отвезу вас в ближайший мотель с рестораном, оплачу три ночи и оставлю двести долларов наличными. Больше ничего не предложу. Вы уедете, а я поеду дальше.
Эмили опустила взгляд на Ноя. Тот смотрел на неё снизу вверх, не мигая, будто понимал больше, чем показывал.
Она вспомнила, как вчера ночью София плакала во сне от голода. Как Ной молча отдал ей последний кусочек батона, сказав: «Я не очень хочу». Как она сама уже третьи сутки не могла по-настоящему вдохнуть, потому что каждый вдох был — «а завтра?».
— Мне нужно… подумать, — сказала она.
— Конечно, — Джонатан кивнул. — Пять минут, десять, сколько потребуется. Можете сесть в машину — там кондиционер и вода. Или остаться здесь. Я подожду.
Он открыл заднюю дверь седана, достал из холодильника в подлокотнике три маленькие бутылки воды и пакет с яблоками и протянул детям.
София взяла яблоко обеими руками, как сокровище.
Ной посмотрел на мать — ждал решения.
Эмили медленно выдохнула.
— Хорошо, — сказала она наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Я подпишу ваш контракт. Но если хоть раз вы или кто-то в вашем доме причинит боль моим детям… я найду способ уничтожить вас. Юридически. Медийно. Любым способом. Ясно?
Джонатан чуть улыбнулся — впервые за весь разговор. Улыбка была небольшой, но настоящей.
— Ясно. И я бы на вашем месте сказал то же самое.
Он протянул руку — не для рукопожатия, а чтобы помочь ей поднять чемоданы.
Эмили вложила ладонь в его ладонь.
Не любовь. Не страсть. Не романтика.
Просто сделка между двумя людьми, у которых кончилась обычная жизнь.
Но когда София забралась на кожаное сиденье и восхищённо выдохнула: «Мам, тут холодно и пахнет, как в кино!», а Ной осторожно пристегнулся, будто боялся сломать что-то очень дорогое, Эмили вдруг поняла одну вещь.
Иногда спасение приходит не в виде принца на белом коне.
Иногда оно приходит в виде человека, который так же, как и ты, устал притворяться, что всё в порядке.
Машина мягко тронулась с места.
Пыль поднималась за ними длинным шлейфом и медленно оседала.
Дорога впереди была пустой.
Но впервые за много месяцев она не казалась тупиковой.
Машина скользила по шоссе мягко, почти беззвучно. Кондиционер шептал холодом, а за тонированными стёклами пустыня медленно превращалась в более зелёные холмы, потом в аккуратные пригороды, потом в широкие улицы с высокими деревьями и домами, которые выглядели так, будто их строили люди, никогда не знавшие слова «ипотека просрочена».
Ной и София сначала сидели очень прямо, словно боялись испачкать кожу сидений. Потом София всё-таки свернулась калачиком, положив голову на колени матери, и почти сразу уснула — так быстро засыпают только очень уставшие дети. Ной ещё какое-то время смотрел в окно, потом тихо спросил:
— Этот дом… большой?
Джонатан, не отрывая взгляда от дороги, ответил спокойно:
— Достаточно большой, чтобы у каждого была своя комната. И ещё останется место для того, чтобы бегать, если захочется.
Ной кивнул, будто это был самый важный ответ в мире.
Эмили молчала почти всю дорогу. Её пальцы нервно теребили край сумки. В голове крутилось одно и то же: «Что я делаю? Что я делаю? Что я делаю?» Но каждый раз, когда она смотрела на спящую Софию или на то, как Ной осторожно трогает кнопку подогрева сиденья, вопрос становился тише.
Они въехали в закрытый посёлок. Ворота открылись автоматически, охранник в будке только кивнул Джонатану — даже не спросил документы. Дома здесь стояли далеко друг от друга, с газонами, которые выглядели так, будто их стригли зубной щёткой. Наконец седан свернул на длинную подъездную аллею, обсаженную старыми клёнами.
Дом оказался не особняком из журналов — скорее, очень дорогой, но сдержанной современной усадьбой: стекло, камень, дерево, много горизонтальных линий. Никаких ненужных колонн, никаких фонтанов со львами.
Джонатан заглушил мотор.
— Приехали.
Он вышел первым, открыл багажник, достал их потрёпанные чемоданы так, будто они весили не больше папки с бумагами. Эмили взяла Софию на руки — девочка даже не проснулась. Ной шёл рядом, держась за её локоть.
Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в тёмно-синей униформе без единой складки. Не горничная из кино — скорее, человек, который привык держать большой дом в порядке и при этом оставаться почти невидимым.
— Добрый вечер, мистер Ривз. — Она посмотрела на Эмили и детей без удивления, только с лёгким, очень профессиональным теплом. — Добрый вечер, миссис Картер. Меня зовут Марта. Я здесь… ну, фактически всегда.
Эмили кивнула, не зная, что сказать.
Джонатан повернулся к ней.
— Марта покажет вам ваши комнаты и поможет разместиться. Ужин через сорок минут. Если хотите — можете поесть в своих комнатах сегодня. Никто не обидится.
Он посмотрел на Софию, всё ещё спящую на руках матери.
— Я попрошу разогреть что-нибудь лёгкое на случай, если она проснётся голодной.
Эмили почувствовала, как горло сжалось.
— Спасибо.
Он кивнул — коротко, по-деловому — и пошёл в сторону лестницы на второй этаж.
Марта мягко повела их внутрь.
Крыло для гостей (как назвала его Марта) оказалось больше, чем вся последняя съёмная квартира Эмили. Три спальни, каждая со своей ванной. Детская для Ноя и Софии была соединена дверью — две кровати, шкафы, уже полные новой одежды разных размеров (видимо, кто-то очень быстро получил размеры по фото или по звонку). На столике у окна — корзинка со свежими фруктами, йогурты, бутылочки сока.
София проснулась, когда её укладывали.
— Мам… мы где?
— Дома, солнышко, — сказала Эмили и сама удивилась, как легко это прозвучало.
Ужин принесли на подносах: крем-суп, тёплый хлеб, маленькие котлетки, которые пахли так, что у Ноя глаза стали круглыми. София съела почти всё и попросила ещё яблока.
Потом они долго лежали втроём на большой кровати в комнате Эмили. Дети уснули быстро. Эмили же не могла закрыть глаза.
Она встала, подошла к окну. Снаружи был сад с подсветкой, дальше — тёмная полоса леса. Где-то в доме тихо играла музыка — кажется, классика, очень негромко.
В дверь постучали — осторожно, почти неслышно.
Эмили открыла.
На пороге стоял Джонатан. Без пиджака, рукава рубашки закатаны, в руках — тонкая папка.
— Не спите, — констатировал он, а не спросил.
— Не сплю.
Он протянул папку.
— Контракт. Можете читать сколько угодно. Всё, о чём мы говорили. Плюс несколько пунктов, о которых я не упомянул на дороге, потому что там были дети.
Эмили взяла бумаги. Пальцы чуть дрожали.
— Какие пункты?
— Первое: никаких интимных отношений, если вы сами этого не захотите. Никогда. Даже намёка не будет. Второе: я не буду вмешиваться в то, как вы воспитываете Ноя и Софию. Третье: Лили… — он замолчал на секунду, — Лили может быть сложной. Очень сложной. Если станет невыносимо — скажете. Будем думать, что делать. Четвёртое: через три месяца вы можете уйти, если поймёте, что это была ошибка. Компенсация будет меньше, но всё равно достаточная, чтобы начать заново.
Эмили подняла глаза.
— А вы… правда думаете, что я смогу помочь вашей дочери?
Джонатан долго молчал.
— Я не знаю, — наконец сказал он честно. — Но я знаю, что последние три месяца я пробовал всё, что умел. И ничего не сработало. А вы… вы сегодня смотрели на своих детей так, будто они — единственное, что имеет значение во вселенной. Лили такого взгляда не видела уже давно. Может, ей этого и не хватает.
Он сделал шаг назад.
— Читайте. Подписывайте, когда будете готовы. Или не подписывайте. Я не буду давить.
Он ушёл так же тихо, как пришёл.
Эмили закрыла дверь, села на край кровати и открыла первую страницу.
Сверху, чёрным строгим шрифтом:
**Соглашение о совместном проживании и взаимной поддержке**
Она прочитала первые абзацы. Всё было ровно, сухо, по-юридически точно. Никаких ловушек. Никаких двусмысленностей.
Потом она дошла до пункта 7.3:
**Сторона А (Джонатан Ривз) обязуется неукоснительно уважать личные границы Стороны Б (Эмили Картер) и не предпринимать никаких действий, которые могут быть истолкованы как давление на вступление в интимные или романтические отношения.**
И ниже, приписано от руки, аккуратным почерком:
*Если когда-нибудь передумаете — скажите. Просто скажите. Я услышу.*
Эмили закрыла папку.
Посмотрела на спящих детей.
Потом взяла ручку, которую оставила Марта на столе вместе с блокнотом.
И подписала.
Не потому, что влюбилась.
Не потому, что поверила в сказку.
А потому, что впервые за очень долгое время ей не пришлось выбирать между гордостью и тем, чтобы её дети не голодали завтра утром.
Она положила папку на стол.
Выключила свет.
И впервые за много месяцев легла спать, не считая в уме, сколько дней осталось до конца аренды.
За окном тихо шелестели клёны.
А где-то в глубине дома, на втором этаже, четырнадцатилетняя девочка по имени Лили сидела у окна и смотрела на ту же самую ночь.
Она ещё не знала, что завтра утром в её доме появятся женщина и двое маленьких детей.
И что это, возможно, будет первое утро за долгое время, когда тишина в доме перестанет быть такой невыносимо тяжёлой.
Утро пришло тихо, почти незаметно.
Солнце пробивалось сквозь жалюзи тонкими полосами, ложилось на белые простыни и на щёку Софии, которая спала, обхватив подушку обеими руками. Ной проснулся первым — сел в кровати, огляделся, будто проверяя, не сон ли это всё ещё. Потом осторожно сполз на пол, подошёл к окну и долго смотрел на газон, на которого по которому бегала пара белых собак — видимо, чьи-то, не их.
Эмили проснулась от запаха кофе и свежей выпечки. Марта уже успела: на низком столике в гостиной стояли подносы — круассаны, джем в маленьких баночках, йогурты, нарезанные фрукты, кувшин с апельсиновым соком. Рядом — записка аккуратным почерком:
«Доброе утро. Завтрак здесь. Если захотите что-то другое — просто скажите. Дети могут спуститься вниз, когда будут готовы. Лили обычно завтракает в своей комнате, но сегодня, возможно, выйдет. Не торопите её.
Марта»
Эмили разбудила детей. София сразу потянулась к круассану, откусила огромный кусок и зажмурилась от удовольствия. Ной ел медленно, но глаза его блестели.
— Мам, мы правда здесь останемся? — спросил он тихо.
— Пока да, — ответила Эмили. — Но мы будем смотреть, хорошо? Если что-то не понравится — уедем. Обещаю.
Он кивнул, будто этого и ждал.
Они спустились вниз только через час — все трое, умытые, в новой одежде, которая сидела идеально (кто-то явно знал своё дело). Дом казался ещё больше при дневном свете: высокие потолки, огромные окна от пола до потолка, деревянные полы, которые не скрипели. Всё дышало деньгами, но не кричало о них.
В большой кухне-столовой уже был Джонатан. Он стоял у кофе-машины в тёмно-серой футболке и джинсах — без костюма он выглядел моложе и… обычнее. Рядом с ним сидела девочка-подросток — худенькая, с длинными тёмными волосами, которые закрывали половину лица. Лили. Она не поднимала глаз от телефона, пальцы быстро бегали по экрану.
Джонатан повернулся.
— Доброе утро.
— Доброе утро, — ответила Эмили за всех.
София, не теряя времени, подошла ближе и посмотрела на Лили снизу вверх.
— Привет. Ты Лили? У тебя есть собаки? Я видела двух белых. Они твои?
Лили замерла. Медленно подняла взгляд. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, очень похожие на глаза отца, но сейчас в них было что-то настороженное, почти звериное.
— Да, — сказала она тихо. Голос был низким, чуть хрипловатым. — Это Бонни и Клайд. Они… не кусаются.
София просияла.
— Можно их погладить?
Лили посмотрела на отца — будто спрашивала разрешения. Джонатан слегка кивнул.
— Можно. Они в саду. Хочешь, покажу?
София тут же схватила Лили за руку. Та вздрогнула, но не отдёрнула. Они вышли через стеклянную дверь на террасу, и через минуту уже было слышно, как София визжит от восторга, а собаки лают.
Ной остался стоять рядом с матерью, не подходя ближе.
Джонатан налил кофе в чашку и протянул Эмили.
— Как спалось?
— Лучше, чем за последние полгода, — честно ответила она.
Он кивнул, словно это был нормальный ответ.
— Лили… она не сразу привыкнет. Не ждите, что она сразу начнёт разговаривать. Но то, что она вышла из комнаты и пошла с Софией — это уже… больше, чем было вчера.
Эмили отпила кофе. Горячий, крепкий, идеальный.
— А вы? — спросила она. — Вы тоже не сразу привыкнете?
Джонатан посмотрел ей в глаза — долго, без улыбки.
— Я уже привык, что в этом доме кто-то есть. Просто… теперь это не только я и тишина.
В этот момент в кухню влетела София, вся в собачьей шерсти, за ней — Лили, которая выглядела растерянной, но уже не такой закрытой.
— Мам! Они лизали мне лицо! А Лили сказала, что научит меня их командам! Можно, да?
Эмили улыбнулась — настоящей улыбкой, не той, которой она прикрывала страх.
— Можно.
Лили остановилась в дверях, посмотрела на Эмили. Несколько секунд молчания.
Потом тихо, почти шёпотом:
— Они… хорошие дети.
И ушла обратно в коридор, но уже не так быстро, как могла бы.
Джонатан выдохнул — будто с плеч упало что-то тяжёлое.
Эмили посмотрела на него.
— Это только первый день, — сказала она.
— Знаю, — ответил он. — Но первый день уже не был худшим.
Они стояли молча, слушая, как где-то в саду София смеётся, а Ной осторожно спрашивает у Лили, можно ли ему тоже погладить Клайда.
За окном солнце поднималось выше.
Дом дышал.
И впервые за долгое время в нём было не двое одиноких людей и двое детей, а просто — люди.
Пока ещё чужие.
Но уже под одной крышей.
