Я посмотрела на него спокойно, хотя внутри всё кипело.
— Да, Андраш. Совершенно серьёзно.
Это не «семья». Это моя квартира, мои счета, мои деньги, которые уходят на нас двоих. А ты за месяц принёс… что? Новую игровую мышь и три новых футболки с логотипом спортзала?
Он открыл рот, потом закрыл. Видимо, пытался найти ту самую фразу, которая всегда его выручала: «Да ладно тебе, Агика, не начинай…»
Но я уже не собиралась останавливаться.
— Вот здесь, — я ткнула пальцем в таблицу, — половина арендной стоимости по рынку. Не вся, заметь, а ровно половина. Потому что я великодушная. Половина коммуналки. Половина продуктов. И да, я посчитала даже твои ежедневные получасовые ванны — вода и отопление не бесплатные.
Он оттолкнул листок от себя, как будто тот его обжёг.
— Ты что, правда хочешь, чтобы я тебе платил, как какой-то квартирант? После всего, что между нами было?
— А что между нами было, Андраш? — мой голос оставался ровным, почти скучающим. — Ты ел мою еду. Спал в моей постели. Лежал на моём диване. Смотрел мой Netflix. Принимал душ моим гелем. А взамен… подарил мне чувство, что я теперь официально спонсор взрослого мужчины?
Он резко встал. Стул скрипнул по паркету.
— Знаешь что? Это унизительно. Я думал, мы строим отношения, а ты превращаешь всё в бухгалтерию. В цифры. В счёт-фактуру!
— А я думала, что отношения — это когда оба вкладываются, — парировала я. — Не только я вкладываюсь едой, теплом, крышей и деньгами, а ты — красивыми словами и обещаниями «потом верну». Потом — это когда?
Он прошёлся по комнате, нервно потирая шею.
— Ладно… допустим. Дай мне пару дней. Я поговорю с начальством, ускорю выплату. Переведу тебе всё разом.
Я кивнула.
— Хорошо. Два дня. Но живёшь ты дальше уже не «просто так». С завтрашнего дня — либо платишь свою половину вперёд каждый месяц, либо… ищешь себе другое место.
Он замер.
— То есть… или плати, или вали?
— Именно так и звучит, да.
На следующий вечер он пришёл с букетом роз и бутылкой вина. Пытался разрядить обстановку.
— Аги, прости. Я вчера вспылил. Конечно, я всё понимаю. Давай просто забудем эту дурацкую таблицу, а? Я люблю тебя.
Я взяла букет, поставила в вазу. Вино открывать не стала.
— Любишь — это прекрасно. А теперь покажи любовью делом. Перевод на карту. Сумма из таблицы. До полуночи.
Он смотрел на меня так, будто я внезапно превратилась в незнакомку.
В 23:47 пришло уведомление. Ровно та сумма, что была в таблице. Ни форинта больше, ни меньше.
Утром я проснулась раньше него. Сварила кофе только на одну чашку. Села за кухонный стол с ноутбуком и начала искать объявления о съёме жилья — но уже не для нас двоих, а только для себя. На всякий случай.
Потому что я поняла одну очень важную вещь:
впустить мужчину в свою жизнь — это нормально.
А впустить его в свой холодильник, счётчик воды и банковский счёт без всяких взаимных обязательств — это уже не любовь. Это эксплуатация.
Когда он проснулся и вышел на кухню, я уже допивала вторую чашку.
— Андраш, — сказала я спокойно, — у нас есть два варианта. Первый: ты продолжаешь жить здесь, но теперь мы ведём общий бюджет. 50/50. Каждый месяц. Чётко. Без отговорок. Второй вариант… ты собираешь вещи. Без обид. Без драм. Просто разные люди хотят разного уровня ответственности.
Он долго молчал. Потом кивнул.
— Я подумаю.
— Думай быстро, — ответила я. — Потому что сегодня вечером я меняю пароль от Wi-Fi. И замок на входной двери тоже не помешает обновить.
Он ушёл «подумать» на два дня. Вернулся с небольшой сумкой и… с переводом за следующий месяц вперёд.
Но что-то в воздухе уже изменилось.
Больше не было «Агика, что на ужин?».
Больше не было долгих ванн по вечерам.
Он стал приходить позже. Уходить раньше. Говорить меньше.
А я… я наконец-то снова почувствовала, что живу в своей квартире.
Не в «нашей».
Своей.
И это оказалось гораздо комфортнее, чем я думала.
Прошло ещё несколько недель. Андраш платил. Ровно половину. Каждый месяц перевод приходил 3-го числа — ни днём раньше, ни днём позже. Как по часам. Как будто мы заключили не отношения, а арендный договор с опцией «продление при взаимном согласии».
Но воздух в квартире стал каким-то… стерильным.
Он больше не лежал на диване с телефоном и криками «Агика, что на ужин?». Теперь он готовил себе сам — чаще всего что-то быстрое и дешёвое: макароны с кетчупом, яичницу, иногда покупал готовую ланч-бокс в Tesco. Готовил только на одну порцию. Если я заходила на кухню, он вежливо здоровался и уходил в комнату с тарелкой.
Мы почти не разговаривали.
Иногда я ловила себя на мысли: «А ведь это даже удобнее, чем было раньше». Никто не ест мои запасы йогуртов. Никто не оставляет мокрые полотенца на полу в ванной. Никто не включает телевизор на полную громкость в 23:15, когда я уже пытаюсь уснуть перед завтрашним отчётом.
Но по ночам, когда я лежала одна в огромной кровати, приходило другое чувство — пустота. Не та, романтическая, из фильмов, а какая-то бухгалтерская, сухая. Как будто я оптимизировала свою жизнь до такой степени, что из неё исчезло всё лишнее… включая тепло.
Однажды в начале мая он пришёл домой раньше обычного. В руках — две большие сумки из «Praktiker». Он поставил их в прихожей и сказал, почти торжественно:
— Аги, я решил сделать кое-что полезное. Давно хотел.
Я насторожилась.
Он достал дрель, набор отвёрток, новую душевую лейку с длинным шлангом («та, старая уже текла»), коробку с силиконом и… настенную полку для ванной — именно ту модель, о которой я как-то вскользь упомянула полгода назад.
— Я подумал… ну… раз уж я здесь живу, надо же как-то участвовать, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Не только деньгами.
Я стояла и смотрела, как он аккуратно сверлит стену, как вытирает пыль, как примеряет полку, как потом герметично замазывает все швы. Он работал молча, сосредоточенно. Впервые за долгое время я видела в нём не «нахлебника», а просто… мужчину, который что-то делает руками.
Когда он закончил, полка висела идеально. Новая лейка давала отличный напор. В ванной запахло свежим силиконом и… надеждой?
Он вымыл руки, подошёл ко мне и тихо сказал:
— Я знаю, что сильно налажал в начале. Я привык… ну… жить одним днём. Думал, если женщина пускает к себе — значит, всё уже решено. Было стыдно потом признавать, что я просто пользовался. Но я пытаюсь исправляться. Не словами. Делами.
Я молчала. Потому что не знала, что ответить.
Он продолжил:
— Если ты скажешь «хватит, уходи» — я соберу вещи и уйду. Без истерик. Без долгов. Но если… если ты дашь ещё шанс… я хочу попробовать по-настоящему. Не 50/50 как в счёте. А по-настоящему вместе. Чтобы и тебе было хорошо, и мне.
Я посмотрела на новую полку. На его руки — в мелких порезах от отвёртки и в белых пятнах от силикона. На его глаза — в них не было уже той наглой уверенности «всё прокатит». Была усталость. И страх, что я сейчас скажу «нет».
— Хорошо, — сказала я наконец. — Но с одним условием.
Он напрягся.
— Больше никаких «потом верну», никаких «зарплату задержали». Если что-то случается — говори сразу. В тот же день. И ещё… — я сделала паузу, — …я тоже хочу иногда приходить домой и видеть, что кто-то приготовил ужин. Не потому что «должен», а потому что захотел.
Он медленно кивнул.
— Договорились.
В тот вечер мы впервые за долгое время поели вместе. Он приготовил курицу с картошкой в духовке — ничего особенного, но от этого было даже как-то трогательно. Мы говорили о мелочах: о его работе, о том, что мой начальник опять требует отчёт к утру понедельника, о том, что в Будапеште наконец-то потеплело и можно будет поехать на Балатон.
Не было цветов. Не было громких обещаний. Только тихий, осторожный шаг назад — к тому, что могло бы стать настоящим «вместе».
Я до сих пор не знаю, получится ли у нас.
Может, через полгода он опять сорвётся в старое поведение.
Может, я опять закрою всё в таблицы и цифры и скажу «хватит».
Но пока что в ванной висит новая полка.
А на кухне иногда пахнет ужином, который готовил не только я.
Прошло ещё три месяца. Июль в Будапеште выдался невыносимо жарким, асфальт плавился, а кондиционер в гостиной опять начал кашлять и плеваться тёплым воздухом. Андраш, не говоря ни слова, в один из выходных разобрал его, почистил фильтры, поменял какую-то маленькую резинку в дренаже и собрал обратно. Работал на балконе, чтобы не разводить грязь в квартире. Я принесла ему холодного пива — он улыбнулся так, будто я подарила ему отпуск на две недели.
Мелкие вещи стали накапливаться, как проценты на хорошем депозите.
Он больше не спрашивал «А что на ужин?». Вместо этого по средам, когда у меня самые длинные смены, я приходила домой к запаху лангоша или перкельта, или просто к нарезанным помидорам с луком и сыром фета — его любимая «быстрая тарелка», которую он теперь всегда делал на двоих. Иногда он даже оставлял записку на холодильнике:
«Поставил вариться картошку. Через 20 минут будет готова. Не забудь поесть, пока горячая. А.»
Я фотографировала эти записки. Не показывала ему. Просто складывала в отдельный альбом в телефоне. Как доказательство, что это не сон.
Но были и другие дни.
В начале августа у него сломалась машина — опять. На этот раз серьёзно: головка блока треснула. Ремонт тянул тысяч на триста пятьдесят. Он пришёл домой в тот вечер очень тихий. Сел на кухне, долго смотрел в одну точку, потом сказал:
— Аги… мне нужна будет помощь. Не вся сумма, но… тысяч сто пятьдесят я точно не вытяну до следующей зарплаты. Я уже договорился в сервисе, что заплачу частями, но первый взнос через неделю.
Я ждала подвоха. Ждала, что сейчас начнётся старая песня: «потом верну», «вот увидишь», «это временно». Но он просто сидел и смотрел на свои ладони.
— Сколько у тебя есть сейчас? — спросила я.
— Шестьдесят. Остальное… я думал взять в долг у брата, но он сам сейчас в кредите сидит. Не хочу его подставлять.
Я помолчала. Потом открыла банковское приложение, сделала перевод на сто пятьдесят тысяч и показала ему экран.
— Это не в долг, — сказала я. — Это инвестиция. В нас. Но если через три месяца ты опять будешь «жить одним днём» и забудешь, что у машины есть ТО, а у холодильника — фильтр, который надо менять, — я эту инвестицию отзову. Вместе с тобой.
Он долго смотрел на цифру на экране. Потом встал, подошёл, обнял меня сзади — крепко, но не так, как раньше, когда это было просто «давай потрахаемся». А так, будто правда боится потерять.
— Спасибо, — сказал он в мои волосы. — Я не подведу.
И пока что — не подвёл.
Сентябрь. Мы поехали на Балатон. Не шиканули, не снимали дорогой пансион с видом на озеро. Сняли маленькую квартиру в Бадачоньтомайе на AirBnB — с обшарпанной террасой, но зато в десяти метрах от воды. Утром он вставал раньше меня, варил кофе в старой джезве, которую привёз из дома матери, резал колбасу и помидоры. Мы ели на той самой террасе, молча глядя, как солнце поднимается над Тапольцей.
Однажды вечером, уже в темноте, он вдруг сказал:
— Знаешь… я ведь раньше думал, что «вместе» — это когда секс каждый день, общие фотки в инсте и чтобы девушка не пилила за грязные носки. А теперь понимаю, что вместе — это когда ты просыпаешься и думаешь: «Хорошо, что она сегодня тоже здесь. И завтра будет здесь. И послезавтра, надеюсь, тоже».
Я посмотрела на него. Он смотрел на воду, на огни на том берегу. Лицо спокойное, уже не то мальчишеское, слегка растерянное.
— А ты? — спросил он тихо. — Ты тоже так думаешь? Или я опять слишком много на себя беру?
Я не ответила сразу. Долго слушала, как плещется озеро о бетонный берег.
— Я думаю, — сказала я наконец, — что если ты ещё раз оставишь мокрое полотенце на моей подушке… я тебя утоплю в Балатоне. Но в остальном… да. Я тоже так думаю.
Он засмеялся — коротко, облегчённо. Потом придвинулся ближе и просто положил голову мне на плечо. Мы так и сидели долго. Без слов. Без планов. Просто дышали одним воздухом.
Утром я проснулась от запаха кофе и звука, как он что-то напевает на кухне. Очень фальшиво. Но старательно.
И я вдруг поняла одну вещь.
Мы до сих пор не «идеальная пара». Мы до сих пор иногда молчим по три дня подряд, когда оба устали. Он всё ещё иногда покупает самые дешёвые сосиски, а я всё ещё веду учёт каждой копейки. Но между нами больше нет этой проклятой тишины-как-между-арендодателем-и-арендатором.
Между нами теперь другая тишина.
Та, в которой можно услышать, как другой человек дышит.
И понять, что тебе это нравится.
А новая полка в ванной до сих пор висит идеально ровно.
И силикон до сих пор пахнет надеждой.
