Я сидела на кухне в полной темноте, только экран ноутбука освещал моё лицо мертвенно-синим светом. Руки дрожали так сильно, что я едва смогла открыть файл с последней ночной записью. Сердце колотилось где-то в горле. Я готовилась увидеть худшее. Готовилась к тому, что разобьёт мне жизнь навсегда.
Сначала всё было тихо. Эмма спала, свернувшись калачиком под одеялом с единорогами. Свет ночника падал мягко, почти уютно. Потом, примерно в 00:17, дверь медленно открылась. Макс вошёл — босиком, в той же серой футболке, в которой спал со мной. Он не включал верхний свет. Просто подошёл к кровати, постоял секунду, глядя на спящую девочку.
А потом… он опустился на колени рядом с кроватью. Не лёг. Не обнял. Он просто сидел на полу, опершись локтями о матрас, и смотрел на неё. Долго. Очень долго. Минут десять, может больше. Иногда протягивал руку и очень осторожно, кончиками пальцев, убирал прядь волос с её лба. Эмма даже не просыпалась.
Я ждала. Ждала, когда начнётся кошмар. Ждала движения, которое заставит меня закричать и бежать в полицию прямо сейчас. Но ничего такого не происходило.
В 00:42 он вдруг встал. Подошёл к окну. Отодвинул штору — совсем чуть-чуть. Посмотрел наружу, в темноту двора. Потом вернулся к кровати. Наклонился. Поцеловал Эмму в лоб — очень нежно, почти не касаясь. Прошептал что-то. Я включила звук на максимум, но разобрала только обрывки:
«…не бойся… я здесь… он больше не придёт…»
Он?
Потом Макс вышел из комнаты так же тихо, как вошёл. Дверь закрылась. Эмма вздохнула во сне и перевернулась на другой бок.
Я сидела, не дыша. Перемотала назад. Ещё раз. Ещё. И только на третьем просмотре заметила то, что пропустила в первый раз от шока.
В углу комнаты, почти у самого потолка, на полке с игрушками… стояла маленькая фигурка. Пластиковый монстрик из старого мультика, которого Эмма боялась в три года. Только теперь он смотрел не на полку. Он был повёрнут прямо на кровать. И в его глазах блестел крошечный красный огонёк. Очень слабый. Почти незаметный.
Камера.
Не моя камера.
Чужая.
Я почувствовала, как холод идёт по позвоночнику. Это была не моя запись с моей камеры. Нет… это была другая ночь. Более старая. Файл назывался «N_14_03.mp4». Я ставила свою камеру только четыре дня назад.
Макс знал.
Он знал про камеру. И он… показывал мне эту запись? Специально оставил флешку в ноутбуке? Или…
Я вскочила, побежала в комнату Эммы. Свет не включала. На ощупь нашла ту самую полку. Протянула руку. Фигурка была тёплой. Совсем чуть-чуть. Как будто кто-то только что её держал.
Внизу, под игрушкой, лежал маленький сложенный листок. Детский почерк. Неровные буквы фиолетовым фломастером.
«Мамочка, не бойся.
Папа Макс меня охраняет.
Тот плохой дядя из моих снов больше не может зайти.
Макс каждый раз его прогоняет.
Он сидит и смотрит в окно, чтобы тот не вошёл.
Не ругай его, пожалуйста.
Я его очень люблю.»
Я опустилась на пол прямо там, среди разбросанных плюшевых зверей. Слёзы шли сами, беззвучно.
Весь этот год Эмма не просто боялась темноты. Она боялась чего-то конкретного. Кого-то. Кто приходил к ней в снах. Или не только в снах?
А Макс… он не спал с ней. Он её стерег.
Каждую ночь вставал с кровати, шёл в детскую и сидел на полу до утра — чтобы какое-то «оно» не смогло подобраться ближе. Чтобы я не видела, как он плачет в темноте, когда думает, что никто не смотрит. Чтобы я не узнала, что он сам когда-то пережил что-то похожее. И что именно поэтому он так сильно привязался к Эмме с первого дня.
Я вернулась в нашу спальню. Макс спал — или делал вид, что спит. Я легла рядом, обняла его со спины так крепко, как только могла.
Он вздрогнул.
— Ты… смотрела? — голос хриплый, почти шёпот.
— Да.
Молчание. Долгое.
— Она мне рассказала про «дядю из снов» три месяца назад, — наконец сказал он. — Сказала, что он стоит в коридоре и смотрит. Я сначала думал — детская фантазия. А потом… увидел, как она ночью садится в кровати и смотрит в пустоту. И улыбается. Так, как никогда не улыбается днём.
Я сжала его руку.
— Почему ты не сказал мне?
— Потому что ты бы подумала, что я сумасшедший. Или… что я что-то скрываю. А я просто… не мог оставить её одну с этим.
Я заплакала уже в голос. Он повернулся, обнял меня. Впервые за долгое время я почувствовала, что он действительно здесь. Не прячется.
— Мы найдём, что это, — прошептала я. — Вместе. Психолог, священник, кто угодно. Но она больше не будет одна.
Он кивнул. И впервые за всё время я увидела в его глазах не усталость, а облегчение.
А на следующую ночь мы оба пошли в комнату Эммы. Втроём легли на её маленькую кровать — тесно, смешно, но тепло. И впервые за много месяцев она спала до утра спокойно, без криков, без взгляда в коридор.
Иногда защита приходит не в том виде, в каком мы её ждём. Иногда она приходит в серой футболке, с больной спиной и с бесконечной нежностью в глазах. Иногда она сидит ночами на полу, глядя в темноту, чтобы зло не прошло дальше двери.
Прошли недели. Мы не стали звать сразу ни психологов, ни священников — решили сначала просто быть рядом. Каждую ночь теперь спали втроём на детской кровати, пока Эмма не привыкла засыпать без страха. Она клала голову то мне на плечо, то Максу на грудь, и её маленькие пальцы обязательно находили чью-то руку, чтобы сжать во сне. Как якорь.
Но «дядя из снов» не исчез просто так.
Однажды утром, когда я заплетала ей косички, Эмма вдруг замерла и тихо сказала:
— Мам, он вчера опять приходил. Но далеко. Стоял за забором. Макс его не пустил.
Я замерла с резинкой в руках.
— Ты его видела во сне?
— Нет. В окне. — Она повернула голову и посмотрела на занавеску. — Он теперь всегда там стоит. Но не заходит. Потому что Макс смотрит.
Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Мы с Максом обменялись взглядами. Он молча кивнул — мол, я тоже это заметил.
Вечером того же дня мы втроём сидели на кухне. Эмма рисовала что-то цветными карандашами. Я варила какао. Макс вдруг встал и сказал:
— Пойду проверю двор.
Он вышел через чёрный ход. Мы с Эммой смотрели в окно. Он прошёл вдоль забора, посветил фонариком телефона в кусты, постоял у старой яблони. Потом вернулся, весь в снегу (февраль 2026 выдался холодным и снежным).
— Никого, — сказал он спокойно. — Но следы есть. Не звериные. Человеческие. Размер примерно 43–44. Кто-то ходил вдоль дома ночью.
Эмма подняла голову от рисунка.
— Это он. Дядя в сером пальто. У него нет лица. Только тень вместо лица.
Мы с Максом одновременно посмотрели на неё. Она говорила так буднично, будто рассказывала про одноклассника, который отобрал ластик.
— Эм, — осторожно начала я, — ты видела его… наяву?
Она подумала, потом покачала головой.
— Только когда сплю. Но он теперь ближе. Раньше стоял у дороги. Потом у калитки. Теперь за забором. Скоро будет у окна.
Макс сел напротив неё на корточки.
— Он что-нибудь говорит тебе?
Эмма покачала головой.
— Он просто смотрит. И улыбается. Но улыбка не настоящая. Как будто нарисованная.
Я больше не могла молчать.
— Завтра идём к доктору. К хорошему. Который помогает, когда сны пугают.
Но Эмма вдруг крепко обняла Макса за шею.
— Не надо. Он боится Макса. Пока Макс смотрит в окно — он не зайдёт. А если вы его прогоните… то дядя рассердится. И тогда он придёт днём.
В комнате повисла тишина такая тяжёлая, что казалось — воздух стал густым.
Макс погладил её по спине.
— Никто меня не прогонит, маленькая. Я буду смотреть. Каждую ночь.
Я смотрела на них и понимала: это уже не просто забота. Это война. Которую ведёт восьмилетняя девочка и мужчина, который когда-то сам был такой же маленькой жертвой в похожем кошмаре.
На следующую ночь мы сделали то, чего я боялась больше всего.
Я поставила ещё одну камеру — уже во дворе, под навесом, направленную на окно Эммы и на забор. Макс принёс старый охотничий бинокль, который лежал у него в гараже со времён молодости. Мы легли втроём, но спать никто не собирался.
В 2:43 ночи внешняя камера поймала движение.
Человек в длинном сером пальто стоял за забором, в тени яблони. Лица действительно не было видно — капюшон глубоко надвинут, свет от уличного фонаря падал так, что вместо лица была просто чёрная дыра. Он не двигался. Просто смотрел вверх — прямо в окно Эммы.
Макс тихо встал. Подошёл к окну. Отодвинул штору. И посмотрел вниз.
Они смотрели друг на друга секунд десять. Может, двадцать.
Потом фигура в сером медленно отступила назад — шаг, ещё шаг — и растворилась в темноте между деревьями.
Эмма во сне улыбнулась и пробормотала:
— Он ушёл… спасибо, пап…
Макс вернулся в кровать, лёг, обнял нас обеих. Его руки дрожали.
— Он реальный, — прошептал он мне на ухо. — Не сон. Не галлюцинация. Реальный.
Я кивнула. Слёзы текли по щекам, но я их не вытирала.
— Тогда мы его найдём, — сказала я. — И закончим это.
Наутро я начала копаться в прошлом. В прошлом моего первого мужа. В прошлом Макса. В старых полицейских отчётах о пропавших детях в нашем районе десять лет назад. Везде, где могло быть хоть какое-то объяснение.
А Макс каждую ночь продолжал сидеть у окна.
Не спал.
Смотрел.
И ждал.
Потому что знал: однажды этот «дядя» вернётся. И тогда уже не будет хватать одного взгляда в темноту.
Тогда придётся встретиться лицом к лицу.
И на этот раз — не отпускать.
Прошла ещё одна неделя. Февраль 2026 года становился всё холоднее, снег валил хлопьями, заметая следы у забора. Мы с Максом почти не спали по ночам — дежурили по очереди у окна Эммы. Она уже привыкла засыпать между нами, крепко держа нас за руки, будто боялась, что мы исчезнем, если отпустит.
Камера во дворе фиксировала одно и то же: примерно в 2:30–3:00 ночи фигура появлялась снова. Всегда в одном и том же месте — за яблоней, в тени. Всегда в сером длинном пальто, капюшон надвинут так низко, что лица не разобрать даже при зуме. Он стоял неподвижно минут 15–20, потом медленно отступал в темноту. Ни разу не подошёл ближе к забору. Ни разу не попытался открыть калитку. Просто смотрел вверх — на окно.
Мы вызвали полицию. Два раза. Первый раз приехали молодые ребята, посветили фонарями, походили по снегу, пожали плечами: «Следы есть, но старые. Может, бомж какой-то греется. Или подростки балуются». Второй раз — постарше офицер, выслушал про «дядю без лица», посмотрел на нас с сочувствием: «Дети иногда фантазируют. Особенно после стресса. У вас дочка пережила развод, да? Бывает, что мозг рисует образы…» Я чуть не закричала на него. Макс молча положил руку мне на плечо и сказал спокойно: «Спасибо. Мы подумаем».
Но мы не думали. Мы действовали.
Макс начал своё расследование. У него были старые связи — ещё с тех времён, когда он работал в частной охране. Он запросил архивы по нашему району за последние 15 лет: пропавшие дети, подозрительные лица, нераскрытые дела о преследователях. Я тем временем перерывала интернет — форумы, старые новости, группы «пропавшие без вести». Искала любые упоминания о «человеке без лица», «серое пальто у окна», «ребёнок видит тень по ночам».
Однажды ночью, когда Эмма уже спала, Макс показал мне старый скан из полицейской базы — 2014 год. Мальчик восьми лет, жил в соседнем посёлке, в 12 км от нас. Просыпался по ночам, кричал, что «дядя без глаз стоит у окна и зовёт пойти гулять». Родители сначала думали — кошмары. Потом мальчик пропал. Нашли тело через три недели в заброшенном доме на окраине. Убийцу не поймали. В показаниях соседей упоминался «высокий мужчина в сером пальто», который несколько раз видели у их забора за месяц до исчезновения. Лица никто не запомнил — всегда капюшон.
— Это он, — тихо сказал Макс. — Я чувствую. Тот же почерк.
Я посмотрела на фото с места преступления — старое, размытое. На снегу у окна виднелись следы. Размер 43–44. Точно как у нас.
Эмма проснулась от наших шёпотов. Села в кровати, потирая глаза.
— Он сегодня не придёт, — сказала она сонно. — Он боится. Потому что вы его ищете.
Мы с Максом замерли.
— Он тебе сказал? — спросила я.
— Нет. Просто… я знаю. Он теперь дальше стоит. За дорогой. Но он злой. Говорит, что скоро придёт днём. Когда никого не будет дома.
Сердце ухнуло в пятки.
На следующий день мы не пустили Эмму в школу. Сидели дома все вместе. Я закрыла все шторы. Макс проверил замки, поставил дополнительную цепочку на входную дверь. Мы ждали.
В 16:40 зазвонил домофон. На экране — пустой двор. Никого. Только снег падает.
Через пять минут — снова звонок. Опять никого.
Эмма вдруг вскочила с дивана, подбежала к окну и отодвинула штору — всего на сантиметр.
— Он там, — прошептала она. — За забором. Смотрит.
Я подскочила к ней, выглянула. Пусто. Только ветки качаются.
Но Эмма не отходила. Она смотрела в одну точку — туда, где раньше стояла яблоня.
— Он говорит… что знает, кто ты, Макс, — вдруг сказала она, не оборачиваясь. — Говорит… что ты тоже его видел. Давно. Когда был маленький.
Макс побледнел. Он никогда не рассказывал мне подробностей своего детства. Только намекал: «Было плохо. Очень». Теперь он стоял, как вкопанный.
— Эм… — начал он хрипло.
— Он говорит, — продолжала она тем же ровным, не своим голосом, — что ты убежал. А он помнит. И теперь пришёл за мной. Чтобы ты почувствовал то же самое.
Я схватила телефон, набрала полицию. Гудки. Длинные гудки.
В этот момент свет в доме мигнул и погас. Полная темнота.
Эмма закричала — коротко, резко.
Когда свет включился снова (через секунду, не больше), она уже сидела на полу, обхватив колени руками. Плакала.
— Он ушёл, — всхлипывала она. — Но сказал… завтра. Завтра он войдёт.
Макс опустился рядом с ней, обнял.
— Не войдёт, — сказал он твёрдо. — Я не уйду. Никогда.
Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как мир рушится. Это уже не было просто страхом. Это была охота. И мы были добычей.
На следующее утро мы уехали. Не насовсем — просто на время. К сестре Макса в другой город, за 300 км. Дом оставили под присмотром друга-полицейского, который обещал патрулировать каждую ночь.
Но я знала: это не конец.
Он найдёт нас.
Потому что, как сказала Эмма на заднем сиденье машины, глядя в окно на убегающий пейзаж:
— Он не человек, мам. Он — то, что остаётся, когда кто-то очень сильно боится. И теперь он боится потерять меня. Как потерял Макса когда-то.
Мы ехали молча. Снег бил в лобовое стекло.
А где-то позади, в нашем пустом доме, возможно, всё ещё горел ночник в комнате Эммы.
И кто-то стоял у окна.
Ждал.
