Вот продолжение истории в том же драматическом и эмоциональном стиле:
Большой дом за городом встретил её тишиной и холодом мраморных полов. Старик, которого звали Виктор Петрович, сразу же отпустил прислугу. «Сегодня нас никто не побеспокоит», — сказал он спокойно, почти ласково, но в его голосе было что-то металлическое.
Девушка — её звали Алина — стояла посреди огромной спальни в белом свадебном платье, которое уже казалось ей саваном. Она не плакала. Слёзы кончились ещё накануне, когда мать последний раз гладила её по голове и шептала: «Прости, доченька… но иначе нас всех выгонят на улицу».
Виктор Петрович медленно снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла. Потом развязал галстук. Движения были неторопливыми, почти церемонными.
— Раздевайся, — произнёс он без интонации.
Алина вздрогнула. Пальцы не слушались. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, как загнанный зверёк.
— Я… я не могу… пожалуйста…
Он подошёл ближе. Запах дорогого одеколона смешивался с чем-то тяжёлым, старческим.
— Ты теперь моя жена. Это твоя обязанность. И моя… маленькая радость.
Он протянул руку, коснулся её плеча. Алина отшатнулась так резко, что чуть не упала. Старик нахмурился.
— Не бойся. Я не зверь. Просто… мне нужно почувствовать, что я ещё живой.
Он начал говорить. Долго, тихо, почти шёпотом. Рассказывал, как в молодости любил одну девушку — такую же юную, с голубыми глазами. Как она умерла через три месяца после свадьбы — сердце. Как с тех пор он искал её в каждой молодой женщине, но никто не мог заменить ту, первую. Как он богат, но внутри — пустота. Как он устал ждать смерти и решил «купить себе ещё одну весну».
Алина слушала, не шевелясь. Ей казалось, что если она сделает хоть движение — он сорвётся.
А потом он сказал главное:
— Я не собираюсь тебя насиловать в обычном смысле. Это слишком грубо. Я хочу, чтобы ты сама… отдалась. Полностью. Без остатка. Чтобы я почувствовал, что ты моя. По-настоящему моя. Тогда я, может быть, смогу наконец отпустить ту, первую… и спокойно умереть.
Он достал из ящика прикроватного столика маленький стеклянный флакончик. Прозрачная жидкость внутри чуть переливалась.
— Это очень сильное успокоительное. Почти мгновенное. Ты ничего не почувствуешь. Просто… уснёшь. Очень глубоко. А я буду рядом. Буду держать тебя за руку. Буду говорить тебе, как сильно ты мне нужна. Как ты красива. Как ты спасла меня.
Алина наконец поняла.
— Вы… хотите, чтобы я умерла… в вашу первую ночь?
Он улыбнулся — впервые по-настоящему, почти нежно.
— Не умерла. Уснула. Навсегда. Со мной. В моих объятиях. Как она тогда… Только на этот раз я буду держать тебя крепко. И никто тебя больше не отнимет.
Он подошёл вплотную. Протянул флакон.
— Выпей. Или… я позвоню твоим родителям прямо сейчас. Скажу, что ты отказалась. И завтра же коллекторы придут. С вещами. С мебелью. С вашей матерью на руках. Ты ведь не хочешь этого?
Алина смотрела на крошечный пузырёк. Потом на старика. Потом — в огромное окно, за которым была чёрная ночь и ни одного огонька.
Она взяла флакон дрожащими пальцами.
— Только… можно я попрошу… одну вещь?
— Всё, что захочешь.
— Обнимите меня… сильно… и не отпускайте… пока я не усну. И… скажите, что я красивая. Хоть раз по-настоящему.
Старик замер. В его глазах мелькнуло что-то человеческое — может быть, даже слеза.
Он обнял её. Очень крепко. Как будто действительно боялся, что она исчезнет.
Алина поднесла флакон к губам.
На следующее утро двое мужчин в чёрных костюмах привезли тело девушки к родительскому дому. Положили на носилки, накрыли белой тканью.
Один из них тихо сказал отцу:
— Соболезнуем… сердце не выдержало.
Мать упала на колени и завыла.
Отец стоял молча, глядя на неподвижное лицо дочери. На её губах застыла странная, почти умиротворённая улыбка.
А через три дня в местной газете появилась маленькая заметка:
«Известный предприниматель Виктор Петрович К. найден мёртвым в своём загородном доме. Причина смерти — острая сердечная недостаточность. Рядом с ним обнаружена пустая ампула сильнодействующего препарата. По словам прислуги, ночью он был очень счастлив и всё время повторял: “Теперь мы вместе… навсегда”».
Родители так и не узнали правду.
Но каждый раз, когда мать заходила в комнату Алины и видела её детскую фотографию на стене, ей казалось, что дочь смотрит на неё с укором — и в то же время с жалостью.
А где-то в огромном пустом доме за городом до сих пор стоит нетронутая кровать.
На подушке — два длинных светлых волоса.
И маленький пустой флакончик из-под лекарства.
Вот ещё одно возможное продолжение — немного в другом ключе, с другим эмоциональным ударом:
Прошло полгода.
Родители Алины почти не выходили из дома. Мать целыми днями сидела у окна, смотрела на пустую улицу и иногда вдруг начинала шептать: «Алинка… Алинка моя… прости». Отец постарел на двадцать лет за эти месяцы. Он продал всё, что ещё оставалось: машину, дачу, даже золотые серёжки матери. Долги Виктора Петровича неожиданно «простили» — пришло письмо от его адвоката с уведомлением, что все обязательства семьи погашены по завещанию покойного. Но это не принесло облегчения. Наоборот — стало ещё тяжелее дышать.
Однажды вечером, уже в ноябре, в их дверь постучали.
На пороге стоял молодой человек лет двадцати семи, в тёмном пальто, с усталыми глазами и коротко стриженными волосами. В руках — большая папка.
— Меня зовут Артём. Я был… личным помощником Виктора Петровича последние четыре года.
Отец молча посторонился. Мать даже не подняла голову.
Артём прошёл в маленькую гостиную, сел на краешек старого дивана. Долго молчал, будто собирался с силами.
— Я должен был прийти раньше. Но… я боялся. И мне было стыдно.
Он открыл папку. Выложил на стол несколько фотографий, распечатку переписки, скриншоты из закрытого облака и маленький диктофон.
— Вот это… всё, что происходило в ту ночь. Не то, что вы думаете. И не то, что написали в газетах.
Мать наконец подняла взгляд. Глаза красные, пустые.
Артём включил диктофон.
Сначала был шум — шорох простыней, тяжёлое дыхание старика. Потом голос Алины, очень тихий, дрожащий:
— …можно я попрошу… одну вещь?
— Всё, что захочешь.
— Обнимите меня… сильно… и не отпускайте… пока я не усну. И… скажите, что я красивая. Хоть раз по-настоящему.
Долгая пауза. Потом голос Виктора Петровича — уже совсем другой, надломленный:
— Ты… невероятно красивая, девочка моя. Самая красивая, кого я видел за последние сорок лет. Прости меня. Прости, что я… что я вообще посмел…
Слышно, как он плачет. Не всхлипывает — именно плачет, по-старчески, беззвучно, всем телом.
Алина шепчет:
— Я выпью. Только… держите меня. И… не говорите родителям правду. Пусть думают, что я просто… не выдержала. Пусть думают, что это сердце. Иначе они себя никогда не простят.
Старик задыхается:
— Я не могу… я не хочу…
— Вы уже всё решили. И я тоже. Просто… обнимите.
Дальше — звуки: как он её обнимает, как она тихо дышит ему в плечо. Как он шепчет ей что-то ласковое, почти отеческое. Как она отвечает всё тише… тише…
Потом — тишина. Очень долгая.
И наконец голос старика, уже почти безжизненный:
— Теперь мы вместе… навсегда… Прости… прости меня, моя девочка…
Щелчок. Запись обрывается.
Артём выключил диктофон. В комнате стояла мёртвая тишина.
— Он не убивал её, — сказал он наконец. — Она сама попросила. И он… сломался. После того, как она уснула у него на руках, он просидел так до утра. Потом вызвал врачей. Сказал, что сердце остановилось. Но перед этим… он принял двойную дозу того же самого препарата. Сам. Просто лёг рядом и обнял её ещё крепче.
Мать закрыла лицо руками. Отец смотрел в одну точку.
Артём достал из папки ещё один лист.
— Это завещание. Он оставил вам… всё. Дом, счета, акции, землю. С одним условием — чтобы вы никогда не винили себя. И чтобы… — он запнулся, — …чтобы вы хоть иногда вспоминали её не со слезами, а с улыбкой. Потому что она… она ушла спокойно. И даже в последние минуты — улыбалась.
Он встал.
— Я оставлю всё здесь. Если захотите — уничтожьте. Если захотите — прочтите. Я… больше не приду.
Он поклонился — низко, почти до пола — и вышел.
Дверь тихо закрылась.
На столе остались фотографии: Алина в тот вечер — уже без платья, в простой белой сорочке, с распущенными волосами. Она сидит на кровати, старик обнимает её сзади, прижавшись щекой к её плечу. На обоих лицах — странное, почти светлое умиротворение.
Мать медленно протянула руку и взяла эту фотографию. Долго смотрела.
А потом — впервые за полгода — заплакала не от боли.
А от того, что наконец-то поняла: её девочка не кричала, не боялась, не страдала.
Она просто… отпустила всех.
Вот ещё одно продолжение — на этот раз с открытым финалом и лёгким намёком на мистику/посмертное:
Прошёл год.
Дом Виктора Петровича так и стоял пустым. Никто не решался его продавать — слишком много слухов ползло по городу. Говорили, что по ночам в окнах верхнего этажа иногда мелькает свет, хотя электричество давно отключили. Говорили, что прислуга, которая приходила убирать раз в месяц, каждый раз находила одно и то же: на той самой кровати аккуратно сложено белое свадебное платье. Никто его не трогал. Никто не знал, откуда оно там берётся.
Родители Алины переехали в другой город. Тихий, маленький, где их никто не знал. Отец устроился сторожем на склад, мать — уборщицей в детский сад. Они почти не разговаривали о прошлом. Только иногда, в годовщину, мать ставила на подоконник маленькую фотографию Алины в белой рамке и зажигала свечку. Отец молча сидел рядом.
Однажды, уже глубокой осенью 2026-го, матери пришло письмо.
Без обратного адреса.
Просто белый конверт, внутри — одна фотография и короткая записка от руки, знакомым почерком.
На фото была Алина.
Не та, что на детских снимках, и не та, что в газетах.
Она сидела на той самой кровати в огромном доме. В простой белой сорочке. Волосы распущены. На лице — спокойная, почти счастливая улыбка.
Рядом с ней — Виктор Петрович. Но не старый, измождённый. Молодой. Лет тридцати. Такой, каким он был на своих студенческих фотографиях, которые когда-то показывал матери Алины. Он обнимал её за плечи, прижавшись щекой к её макушке. Оба смотрели прямо в объектив. Будто знали, что кто-то их увидит.
На обороте фотографии — всего четыре слова, написанные аккуратным почерком Алины:
«Не плачьте. Мы наконец вместе.»
Мать долго держала снимок в руках. Потом подошла к окну. За стеклом шёл первый снег.
Она не заплакала.
Просто тихо сказала в пустоту:
— Будьте счастливы там… мои хорошие.
И положила фотографию рядом с той, детской.
Две Алины теперь смотрели друг на друга через время.
Одна — маленькая девочка с косичками.
Другая — молодая женщина, которая наконец-то нашла покой.
На следующий день мать впервые за долгое время улыбнулась, когда увидела, как дети в садике лепят снеговиков.
Отец, вернувшись с работы, заметил это и спросил:
— Что-то хорошее?
Она кивнула.
— Да. Кажется, да.
А в большом загородном доме, по слухам, той же ночью кто-то зажёг свет в спальне на втором этаже.
Не яркий.
Тёплый, мягкий, как от свечи.
И два силуэта — молодой мужчина и девушка в белом — стояли у окна, обнявшись, и смотрели на падающий снег.
Никто так и не решился проверить, правда ли это.
Но с тех пор в городе перестали говорить о проклятом доме.
Теперь его называли по-другому.
«Дом, где любовь наконец победила время.»
