…Я дождалась, пока последний удар курантов растворился в визге бокалов и фальшивых поцелуях. Пока Марина вытирала помаду с щеки Родиону, а Сонечка тянула хлопушку, не понимая, почему бабушка вдруг встала из-за стола.
Я встала медленно. Не демонстративно — просто потому, что колени уже не те. Но тишина всё равно пришла сама. Возможно, они почувствовали: сейчас будет не тост.
— Минуточку, — сказала я негромко. Даже удивительно, как мой голос прорезал этот шум.
Родион всё ещё держал в руках «подарок». Швабру. Новую, блестящую, с пластиковой ручкой. Он усмехался, ожидая, что я тоже засмеюсь. Ждал благодарности. Поклона. Привычного моего: «Ну что ты, Родя…»
Но я не улыбалась.
— Прежде чем продолжится праздник, — продолжила я, — я тоже хочу сделать подарок. Всем вам. И объявление.
Марина нахмурилась.
— Мам, ну давай потом, а? Сейчас же Новый год…
— Нет, — спокойно сказала я. — Именно сейчас.
Я положила ладони на спинку стула. Эти ладони помнили всё: как месили тесто по ночам, как держали Матвея за руку в больнице, как отмывали полы, когда Родион в детстве болел и его рвало. Эти руки заслужили быть услышанными.
— Родион, — я посмотрела на сына. Не на швабру. На него. — Ты только что сказал мне: «Чтобы не забывала своё место». Правильно?
Он пожал плечами.
— Мам, ну это же шутка. Все поняли.
За столом кто-то хихикнул. Кто-то отвёл глаза.
— Хорошо, — кивнула я. — Тогда давайте про место.
Я сделала шаг к серванту, открыла нижний ящик и достала папку. Старую, картонную, с завязками. Положила её на стол рядом с салатом оливье.
— Здесь, — сказала я, — документы на дом. На этот дом. Который мы с Матвеем строили тридцать лет. По выходным. По ночам. На деньги, которых всегда не хватало.
Марина напряглась.
— А при чём тут это?..
— При том, — ответила я, — что ровно двадцать лет назад Родион уговаривал меня переписать дом на него. «Мам, так спокойнее», «мам, вдруг что», «мам, это же для семьи». И я переписала. Потому что верила. Потому что думала — сын.
Родион побледнел.
— Мам, ты чего? Зачем ты это сейчас?..
— А теперь слушай внимательно, — сказала я. — В прошлом месяце я сходила к нотариусу. И вчера подписала новое завещание.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном треснула ветка под тяжестью снега.
— Этот дом, — продолжила я, — после моей смерти не достанется тебе.
— Что?! — вскочил Родион. — Ты… ты с ума сошла?!
— Нет, — покачала я головой. — Я наконец пришла в себя.
Я посмотрела на внучку. Сонечка сидела тихо, с хлопушкой в руках, и смотрела на меня большими глазами.
— Дом перейдёт благотворительному фонду, — сказала я. — Для пожилых женщин. Таких, как я. Которых сыновья считают прислугой. Которым дарят швабры, чтобы напомнить о «месте».
Марина резко встала.
— Ты нас просто выгоняешь?! После всего, что мы для тебя…
— А что вы для меня сделали? — тихо спросила я. — Скажи, Марина. Хоть что-нибудь, кроме шума, грязи и этого… — я кивнула на швабру.
Родион схватил папку.
— Ты не имеешь права! Дом мой!
— Пока я жива — я имею право на уважение, — сказала я. — А его сегодня не было.
Я подошла к сыну и аккуратно, без злости, вынула из его рук швабру.
— Забирай, — сказала я. — Тебе пригодится. Чтобы помнить своё место. В моём доме.
Никто не смеялся. Никто не чокался. Праздник умер — тихо, как умирает огонёк свечи от сквозняка.
Я повернулась и пошла на кухню. В мою крепость. За спиной кто-то шептал, кто-то ругался, кто-то собирался.
А я впервые за много лет чувствовала не одиночество.
Я закрыла за собой кухонную дверь. Не хлопнула — просто прикрыла. Но и этого хватило, чтобы отрезать меня от их мира. От запаха алкоголя, от чужих голосов, от напряжения, повисшего в доме, как тяжёлый дым.
Я села за стол. Тот самый, за которым ещё утром лепила пирожки. Руки дрожали. Не от страха — от выброса всего того, что копилось годами. Сердце колотилось глухо, будто старые часы с треснувшим маятником.
За стеной началось.
— Ты вообще понимаешь, что она творит?! — зашипела Марина.
— Тише ты! — огрызнулся Родион. — Думаешь, мне приятно?!
Кто-то кашлянул. Кто-то неловко сказал:
— Может… ну… бабушка просто устала…
Бабушка.
Слово, которым удобно отменить личность.
Я налила себе воды. Сделала маленький глоток. В голове всплывали картинки — одна за другой, как старые фотографии.
Вот Родион в первом классе. Я веду его за руку, он плачет — не хочет в школу.
Вот он подросток, хлопает дверью, кричит, что я «ничего не понимаю».
Вот он уже взрослый, уверенный, с этим особым выражением лица — когда человек решил, что мир ему должен.
Когда это произошло? Когда мой сын решил, что я — функция?
Дверь на кухню приоткрылась. На пороге стояла Сонечка.
— Бабушка… — тихо сказала она.
Я вздрогнула.
— Иди сюда, солнышко.
Она подошла и села рядом. От неё пахло мандаринами и хлопушкой.
— Ты правда отдашь дом чужим? — спросила она шёпотом.
Я посмотрела на неё внимательно.
— А ты считаешь их чужими?
Она задумалась.
— Нет… Просто… папа сказал, что ты злая.
Я грустно усмехнулась.
— Запомни, Соня. Когда женщина перестаёт быть удобной — её всегда называют злой.
Она помолчала.
— А ты… ты нас больше не любишь?
Вот он. Самый болезненный вопрос.
Я накрыла её ладошку своей.
— Любовь — это не когда тебя унижают, а ты молчишь. Любовь — это когда ты не позволяешь вытирать о себя ноги. Даже тем, кого любишь.
Она кивнула. Не до конца поняла — но почувствовала.
Из гостиной донёсся грохот. Похоже, Родион что-то уронил.
— Да она просто мстит! — кричал он. — Всю жизнь ей всё не так!
— Родя, ну успокойся… — лепетала Марина. — Может, она передумает…
Я медленно встала и вышла в коридор.
— Нет, — сказала я громко и отчётливо. — Не передумаю.
Они обернулись. Все. Шестнадцать человек. Растерянные, злые, чужие.
— Я не мщу, Родион, — продолжила я. — Я подвожу итог.
— Мам, ты нас позоришь! — взвизгнула Марина. — При людях!
— А вы меня не позорили? — спокойно спросила я. — При внучке. При всех.
Родион шагнул ко мне.
— Ты зависишь от нас. Ты старая. Тебе нужна помощь.
Я посмотрела ему прямо в глаза.
— Нет, сынок. Это ты зависишь. От моего дома. От моей тишины. От моего терпения.
Он замер.
— С сегодняшнего дня, — сказала я, — вы здесь гости. И если гость забывает уважение — он уходит.
Повисла пауза.
Первой не выдержала тётка Валя.
— Ну… раз так… мы, пожалуй, поедем…
Началось суетливое, неловкое бегство. Куртки, шарфы, сумки. Люди избегали смотреть мне в глаза. Кто-то бурчал, кто-то делал вид, что «так и надо».
Марина натягивала сапоги, всхлипывая.
— Ты разрушила семью…
Я наклонилась к ней.
— Нет. Я просто перестала быть ковриком.
Родион стоял последним. В руках — та самая швабра.
— Забери, — сказала я. — Подарки принято уносить.
Он вышел, не сказав ни слова. Дверь захлопнулась. Машины одна за другой уехали, оставляя за собой следы на снегу.
Дом снова наполнился тишиной.
Но теперь она была другой. Чистой. Звенящей. Как после грозы.
Я вернулась на кухню, села, закрыла глаза. За окном всё так же падал снег — медленно, торжественно.
— С Новым годом, Матвей, — прошептала я. — Я наконец встала на своё место.
И впервые за долгие годы мне не было страшно, что я осталась одна.
Я долго сидела, не зажигая свет. Пусть дом сам решит, когда ему снова дышать. Часы в гостиной тихо тикали — те самые, с кукушкой, которые Матвей повесил, когда Родиону было десять. Тогда сын радовался каждому «ку-ку». А потом перестал слышать.
Я встала, подошла к окну. На снегу — следы шин, вытоптанные пятна, обрывки серпантина. Чужое. Временное. Завтра всё заметёт, и двор снова станет моим.
Вдруг раздался осторожный стук в дверь.
Не звонок. Именно стук. Такой, каким стучат те, кто боится быть нежеланным.
Я напряглась. Сердце снова ёкнуло. Но открыла.
На пороге стояла Сонечка. В куртке, без шапки, с рюкзачком за спиной. За ней — темнота и фары машины.
— Бабушка… — она всхлипнула. — Можно я у тебя побуду?
— А родители? — тихо спросила я.
Она пожала плечами.
— Они ругаются. Папа кричит. Мама плачет. Он сказал, что ты ему больше не мать… а я… я не хочу туда.
Я ничего не сказала. Просто отступила в сторону.
Она сняла куртку, прошла в дом, словно возвращалась туда, где всегда должна была быть. Села на табурет на кухне и вдруг расплакалась — беззвучно, по-взрослому, сжимая кулачки.
Я поставила чайник.
— Знаешь, — сказала я, когда пар начал подниматься, — иногда взрослые ломаются сильнее детей. Потому что боятся признать, что были неправы.
— А папа злой? — спросила она сквозь слёзы.
Я задумалась.
— Нет. Он слабый. А слабость, Соня, часто надевает маску злости.
Мы пили чай с вареньем. За окном Новый год уже вступал в свои права — где-то грохотали салюты, чужие люди обнимались, загадывали желания.
— Бабушка, — вдруг сказала она, — а можно я буду жить с тобой?
Вопрос прозвучал так просто, что у меня перехватило дыхание.
— Это непросто, солнышко, — ответила я честно. — Есть законы, школы, разговоры…
— Я буду помогать, — быстро сказала она. — Я могу мыть полы. Не как шутку. По-настоящему.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Мыть полы — не место. Место — это когда тебя любят.
Мы сидели рядом, две женщины из разных эпох, связанные кровью и чем-то большим — уважением.
Телефон на столе завибрировал. Родион.
Я посмотрела на экран. И не взяла трубку.
— Ты его не простишь? — осторожно спросила Соня.
Я вздохнула.
— Прощение — это дверь. Но я больше не буду держать её открытой, когда в неё плюют.
Я накрыла её пледом, уложила на диван в гостиной. Кукушка пробила час ночи.
— Спи, — прошептала я. — Завтра будет первый день нового года. И новой жизни.
Я погасила свет. Дом принял нас обеих — тихо, без условий.
А где-то далеко, в машине, мой сын держал в руках швабру.
И, возможно, впервые в жизни начинал понимать, что потерял не дом.
А мать.
