Я не помню, как полотенца выпали у меня из рук. Помню только глухой хлопок — будто что-то тяжёлое упало прямо мне в грудь. Сердце ухнуло вниз, в живот, а потом начало биться так, что, казалось, его услышат даже там, в тёплом предбаннике.
Я стояла и смотрела. Секунду. Две. Может, вечность.
Первым порывом было развернуться и уйти. Сделать вид, что ничего не видела. Сказать себе потом, что это был мираж, игра света, чужой сон. Но ноги, только что примерзшие к тропинке, вдруг стали лёгкими. Слишком лёгкими. Меня будто кто-то подтолкнул в спину.
Я подошла ближе к окну.
Валера отстранился от Ленки, что-то говорил ей, глядя прямо в глаза. Его губы двигались медленно, уверенно — так он говорил со мной, когда делал предложение. Когда обещал «всё будет по-другому». Ленка кивала, прижимая руку с кольцом к груди, словно боялась, что его отнимут.
Вот тогда я перестала сдерживаться.
Я рванула дверь бани так, что она ударилась о стену. В лицо сразу ударил жар, влажный, тяжёлый, с запахом пара и берёзовых веников. Очки моментально запотели, но мне они были не нужны. Я и так всё видела.
— Поздравляю, — сказала я. Голос мой был спокойным. Слишком спокойным. — Кольцо красивое. Дороже, чем мне на десятилетие брака, кстати.
Они обернулись одновременно.
Валера побледнел так резко, будто из него выпустили всю кровь. Он вскочил, коробочка выпала из рук и с глухим стуком покатилась по полу. Ленка отступила на шаг, судорожно прижимая простыню к груди.
— Оля… — выдавил он. — Ты… ты всё не так поняла.
Я усмехнулась. Медленно. Почти ласково.
— Конечно. Я всегда всё «не так понимаю». Особенно когда мой муж стоит на коленях и надевает кольцо моей сестре.
Ленка попыталась что-то сказать:
— Оль, послушай, это не…
— Молчи, — оборвала я её, впервые за весь вечер повысив голос. — Просто молчи. У тебя это получается лучше всего.
Тишина повисла густая, как пар. Где-то капала вода, тикала старая настенная часы — те самые, что мы повесили здесь вместе, когда только достроили баню. «Для уюта», говорил Валера.
— Это давно? — спросила я, глядя на него.
Он опустил глаза.
Ответ был не нужен.
— Понятно, — кивнула я. — Значит так. Ты сейчас собираешь свои вещи. Не завтра. Не «поговорим утром». Сейчас. А ты, — я повернулась к Ленке, — можешь остаться. Раз уж примеряешь чужую жизнь — примерь и последствия.
Я развернулась и пошла к выходу. Уже у двери остановилась, не оборачиваясь:
— Кольцо, кстати, сними. Оно тебе не поможет. А мне — не вернёт ничего.
На мороз я вышла будто в другую реальность. Холод ударил по лицу, но впервые за вечер я вдохнула полной грудью. Воздух всё ещё звенел, снег всё так же скрипел под ногами. Мир не рухнул. Он просто стал другим.
И где-то глубоко внутри, под слоем боли и предательства, впервые за долгие годы шевельнулось странное, почти забытое чувство.
Свобода.
Я шла к дому медленно, будто боялась, что если ускорю шаг, то всё случившееся догонит меня, вцепится в спину, заставит обернуться. Снег под ногами уже не скрипел — я его не слышала. В ушах стоял гул, как после сильного удара.
В доме было темно. Я не включила свет — зачем? Здесь и так всё было знакомо до боли. Куртку повесила аккуратно, по привычке, сапоги поставила ровно у стены. Руки действовали сами, пока голова отказывалась принимать реальность.
На кухонном столе стояла кружка Валеры. Недопитый чай, на поверхности — тонкая плёнка. Я машинально взяла её, понюхала и вдруг резко отставила, словно обожглась.
— Чужое, — прошептала я вслух и сама вздрогнула от собственного голоса.
Я села. Просто села на стул и уставилась в окно. Там, во дворе, из трубы бани всё ещё валил пар. Тёплый. Живой. А у меня внутри было пусто и холодно, как в колодце.
Прошло, наверное, минут двадцать. Может, больше. Время расползлось, как мокрая газета. Я услышала шаги. Потом хлопок двери. Потом тяжёлое дыхание в прихожей.
Валера вошёл на кухню осторожно, будто боялся спугнуть меня, как дикого зверя.
— Оля… — начал он.
— Не надо, — тихо сказала я, не оборачиваясь. — Если скажешь «давай поговорим», я рассмеюсь. А если рассмеюсь — могу не остановиться.
Он сел напротив. Я чувствовала его взгляд кожей.
— Это ошибка, — выдохнул он. — Всё зашло слишком далеко. Я запутался.
Я медленно повернула голову.
— Запутался — это когда путаешь ключи от машины. А ты выбрал. Встал на колени. Купил кольцо. И выбрал мою сестру.
Он сжал кулаки.
— Ты давно стала другой, Оль. Холодной. Вечно уставшей. Тебе ничего не нужно было…
Я рассмеялась. Коротко. Пусто.
— Конечно. Очень удобно. Значит, я виновата, что ты залез в мою семью и разрушил её изнутри?
Он молчал.
— Ты знаешь, что самое мерзкое? — продолжила я. — Даже не измена. А то, что вы оба смотрели на меня потом. Будто я — лишняя. Будто это я здесь мешаю.
Он поднялся.
— Я соберу вещи.
— Возьми всё, — сказала я. — Даже то, что покупали на мои деньги. Мне не жалко. Мне противно.
Он ушёл. Я слышала, как он открывает шкафы, как шуршат пакеты, как падает что-то металлическое — наверное, его бритва. И вдруг — тонкий, надломленный голос Ленки:
— Валер… а я?..
Я закрыла глаза.
— А ты, Лен, — сказала я громко, чтобы она услышала, — можешь остаться здесь до утра. Но знай: завтра ты уйдёшь. Не потому что я злая. А потому что у меня больше нет сестры.
Тишина была страшнее крика.
Они уехали почти одновременно. Машина выехала со двора, фары на секунду осветили окно, и всё снова погрузилось в темноту.
Я подошла к зеркалу в прихожей. Смотрела долго. Очень долго. Лицо было бледное, глаза — чужие. Но в них не было слёз.
— Значит, вот так, — сказала я своему отражению. — Значит, с нуля.
Утром я проснулась рано. Мороз усилился. Мир за окном был белым и безупречно чистым — словно ничего плохого никогда не происходило. Я заварила себе кофе, впервые за много лет добавив в него коньяк. Сделала глоток и вдруг поняла: я не чувствую боли. Только ясность.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ленки:
«Прости. Я не хотела…»
Я удалила, не дочитав.
Потом набрала номер юриста. Потом — подруги. Потом — записалась в спортзал, куда всё собиралась «со следующего месяца».
Жизнь не закончилась. Она просто перестала быть общей.
А кольцо…
Через неделю Валера написал, что хочет забрать его — мол, дорогая вещь, можно продать, «по-человечески разделить».
Я ответила одно слово:
«Оставь.»
Пусть напоминает.
Ему — о предательстве.
А мне — о том вечере, когда я увидела правду и больше не стала молчать.
Прошёл месяц.
Самый длинный месяц в моей жизни и одновременно — самый честный. Дом отвыкал от мужских шагов, от запаха его одеколона, от привычки подстраиваться. Я ловила себя на том, что больше не прислушиваюсь по вечерам: не подъехала ли машина, не хлопнула ли дверь. Тишина перестала пугать — она стала моей.
Ленка не звонила. И это было правильно. Иногда мне казалось, что если услышу её голос, то внутри снова что-то сорвётся, треснет, и всё придётся начинать сначала. Я не хотела начинать сначала дважды.
Валера объявился неожиданно.
Я возвращалась из магазина, с пакетами, в которых звенели бутылки с минералкой и шуршали пакеты с гречкой — самой обычной, новой, «моей» жизни. Его машина стояла у ворот. Не заехал во двор. Уже прогресс.
Он вышел навстречу.
Осунувшийся. Небритый. Куртка та же, но сидит иначе — будто стала ему велика.
— Можно поговорить? — спросил он тихо.
Я посмотрела на часы.
— Пять минут. На улице.
Он кивнул. Мы стояли, как чужие люди, между нами — снег, холод и всё, что нельзя вернуть.
— Ленка уехала, — сказал он. — В другой город. Сказала, что так будет лучше.
— Для кого? — спокойно спросила я.
Он не ответил.
— Я всё испортил, Оля, — продолжил он. — Я думал… думал, что начинаю новую жизнь. А оказалось — просто разрушил старую. Я скучаю.
Я смотрела на него и вдруг поняла странную вещь: во мне ничего не отзывается. Ни злости. Ни боли. Ни желания ударить. Пусто. И это было облегчением.
— Скучать — не значит любить, — сказала я. — Это значит остаться одному.
Он сделал шаг ко мне.
— Я могу всё исправить.
Я улыбнулась. Не горько. По-настоящему.
— Нет, Валера. Исправляют сломанный стул. А доверие — либо есть, либо нет. У нас его больше нет.
Он хотел ещё что-то сказать, но я уже открывала калитку.
— Береги себя, — добавила я. — И больше не приходи.
Он ушёл, не оглядываясь. А я впервые закрыла ворота без дрожи в руках.
Весной я продала баню.
Смешно, да? Раньше это место было символом уюта, семейных вечеров, смеха. А потом стало окном, через которое я увидела правду. Я не хотела хранить это прошлое в досках и брёвнах.
На вырученные деньги я поехала к морю. Одна. Впервые в жизни — одна и без чувства вины.
Я сидела на берегу, слушала, как волны накатывают и уходят, и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь просто так. Не потому что «надо», не потому что «всё наладится», а потому что мне хорошо в этой тишине.
Иногда предательство — это не конец.
