Сергей неловко переминался с ноги на ногу, словно школьник, застигнутый на месте проступка. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Тамара Игоревна заметила, как он сжал кулаки, и поспешила вмешаться, не давая конфликту разгореться.
— Всё хорошо, Серёжа, — мягко сказала она, не оборачиваясь. — Мне не тяжело. Я привыкла.
Жанна фыркнула, снова уткнулась в телефон и громко, демонстративно вздохнула, будто разговор уже наскучил ей.
Тамара продолжила резать морковь. Только вот руки слегка дрожали. Не от усталости — от того давнего, ноющего чувства, которое накатывает, когда тебя делают лишней, ненужной, почти прозрачной.
Она вспомнила, как еще десять лет назад эта кухня была наполнена совсем другими звуками: смехом, запахом свежей выпечки, голосом покойного мужа. Тогда она была хозяйкой, а не тенью у плиты.
— Мам, — Сергей задержался у двери, — спасибо, что приехала. После ресторана… может, чайку попьём?
Жанна резко подняла голову.
— Какого ещё чая? — холодно спросила она. — Мы же договорились: сначала ресторан, потом ко мне подружки заедут. Ты забыл? Или у вас тут семейные посиделки планируются без меня?
Сергей опустил глаза.
— Нет… просто…
— Вот именно, — отрезала она. — Никаких «просто».
Тамара Игоревна вытерла руки полотенцем и аккуратно сложила его на край стола.
— Я всё закончила, — спокойно сказала она. — Можете собираться.
Жанна окинула стол оценивающим взглядом, скривилась:
— Ну… сойдёт. Для домашнего варианта. Хотя, конечно, после «Панорамы» это будет выглядеть… бедновато.
Она встала, поправила дорогой пиджак и, проходя мимо Тамары, как бы между прочим бросила:
— Вы, Тамара Игоревна, не обижайтесь. Просто вам уже не понять, как сейчас принято жить. В вашем возрасте главное — здоровье. И чтобы пенсии хватало.
Это было сказано почти ласково. Почти с сочувствием.
Тамара улыбнулась. Тонко. Устало.
— Не беспокойся, Жанночка. Я справляюсь.
Через полчаса они спустились во двор. Вечер был холодный, декабрьский, с редким, колючим снегом. Жанна первой вышла из подъезда, демонстративно накидывая на плечи новую шубу — густую, блестящую, с биркой известного бренда.
— Ну как? — она обернулась, явно ожидая восторга. — Сергей мне на годовщину подарил. Итальянская. Два миллиона, между прочим.
Она посмотрела на Тамару Игоревну с тем самым выражением — снисходительным, почти жалостливым.
— Вам, наверное, холодно в вашем пальтишке. Надо было попросить Серёжу купить что-нибудь потеплее. Хотя… — она пожала плечами, — вам ведь много не надо.
Тамара ничего не ответила. Она просто стояла у подъезда, сжимая в руках старую кожаную сумку.
В этот момент к бордюру бесшумно подъехал чёрный «Майбах». Глянцевый, как зеркало, он резко выделялся на фоне серых машин.
Из машины вышел мужчина в тёмном пальто и уверенным шагом направился к Тамаре Игоревне. Жанна на полуслове замерла, не договорив очередную фразу.
— Тамара Игоревна, — вежливо сказал мужчина и открыл заднюю дверь, — прошу вас.
Жанна широко раскрыла глаза. Ложка с икрой, которую она уже успела поднести ко рту из маленького контейнера «на перекус», дрогнула. Она закашлялась, подавившись, и неловко хлопнула себя по груди.
— Это… это что? — прохрипела она.
Тамара Игоревна медленно повернулась. В свете фонаря её лицо выглядело спокойным, даже строгим.
— Моя машина, — просто ответила она и посмотрела на Сергея. — Сынок, передай Жанне, чтобы не волновалась. Я в ресторан не поеду. У меня сегодня другие планы.
Она села в «Майбах». Дверь мягко закрылась.
Машина тронулась.
Жанна стояла, открыв рот, забыв и про шубу, и про ресторан, и про свой маникюр за пять тысяч.
А Сергей впервые за долгое время понял: он совсем ничего не знает о своей матери.
Майбах плавно вырулил со двора, будто отрезая невидимую нить, которая годами держала Тамару Игоревну в роли «удобной матери». В салоне пахло кожей и лёгким цитрусовым ароматом. Тишина была мягкой, не давящей.
— Куда едем? — спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
— В «Северную набережную», — ответила Тамара Игоревна. — Дом восемь.
Он кивнул без лишних вопросов.
Тамара смотрела в окно на мелькающие огни и вдруг поймала себя на мысли, что впервые за много лет не чувствует ни вины, ни тревоги. Ни даже обиды. Только странное, почти забытое ощущение внутренней прямоты — будто позвоночник распрямился.
Во дворе тем временем царило оцепенение.
— Серёж… — голос Жанны стал тише, сдавленным. — Ты… ты знал?
— Нет, — честно ответил он. — Я… я вообще не понимаю, что это было.
Жанна нервно рассмеялась, но смех тут же оборвался.
— Наверное, в такси села. Сейчас такие… ну, машины разные бывают.
— С личным водителем? — Сергей посмотрел на жену впервые внимательно. — Жанн. Ты видела, как он к ней обратился?
Она сжала губы. Слова «Тамара Игоревна» прозвучали у неё в голове особенно отчётливо — с уважением, без тени фамильярности.
— Поехали в ресторан, — резко сказала она. — Мы опаздываем.
Но аппетит пропал. Икра казалась солёной, шуба — тяжёлой, а разговоры за столом раздражали. Жанна каждые пять минут проверяла телефон, словно ждала объяснений от самой реальности.
Дом на Северной набережной был старым, дореволюционным, с лепниной и высокими арками. Водитель помог Тамаре Игоревне выйти, кивнул и остался ждать.
В квартире было светло. Просторно. Тепло.
— Тамара Игоревна! — навстречу ей вышла женщина лет сорока в строгом костюме. — Вы вовремя. Все уже собрались.
— Прекрасно, Елена, — улыбнулась Тамара. — Начнём.
В гостиной за большим столом сидели люди. Кто-то в очках, кто-то с папками, кто-то с планшетом. Разговоры стихли, когда она вошла.
— Итак, — сказала Тамара Игоревна, занимая место во главе стола, — вернёмся к вопросу о благотворительном фонде. Отчёт за квартал я просмотрела. Есть замечания.
Она говорила спокойно, уверенно. Здесь её слушали. Здесь её уважали.
Когда-то давно, ещё в девяностые, она рискнула. Продала дачу, взяла кредит, открыла небольшую логистическую фирму. Потом ещё одну. Потом вложилась в недвижимость. Никому не рассказывала — ни сыну, ни невестке. Зачем? Чтобы слышать снисходительное: «Ну, мам, зачем тебе это?»
Ей было проще быть «просто пенсионеркой».
Телефон Сергея завибрировал уже поздно вечером. Сообщение от матери:
«Не переживай. Я тебя люблю. Но жить буду по-своему».
Он долго смотрел на экран. Потом вдруг понял, как редко он вообще задумывался о том, как живёт его мать. Не «помогает ли», не «не тяжело ли», а — чем она дышит, о чём думает, кем себя чувствует.
Жанна заметила его взгляд.
— Что она написала? — спросила она напряжённо.
— Что всё хорошо, — ответил Сергей и впервые не стал делиться подробностями.
Жанна отвернулась. Внутри росло неприятное, липкое чувство — будто почва под ногами стала зыбкой. Вдруг оказалось, что та, кого она привыкла жалеть и слегка презирать, живёт в мире, куда Жанне входа нет.
И шуба уже не грела.
Поздно ночью Тамара Игоревна вернулась домой — в свою квартиру с высокими потолками и видом на реку. Сняла пальто, прошла на кухню, поставила чайник. Всё было на своих местах. Так, как она любила.
Она села у окна, держа в руках чашку, и тихо сказала вслух, в пустоту:
— Ну вот, Николай… кажется, я всё-таки научилась не оправдываться.
За окном медленно падал снег.
А завтра начиналась совсем другая глава.
Утро началось с телефонного звонка.
Тамара Игоревна как раз раскладывала бумаги на столе в кабинете — привычный ритуал, аккуратный, почти медитативный. Телефон высветил имя сына.
Она не спешила отвечать. Дала звонку пройтись до конца, затем перезвонила сама.
— Доброе утро, Серёжа.
— Мам… — голос у него был глухой, будто он не спал. — Ты где сейчас?
— У себя. Пью кофе, — спокойно ответила она. — А ты?
Пауза.
— Мам, нам надо поговорить.
— Конечно, — так же ровно сказала Тамара. — Приезжай. Один.
Он всё понял. Даже не стал спорить.
Сергей приехал через час. Без Жанны.
Он стоял в прихожей, неловко озираясь, словно попал в чужую жизнь. Высокие потолки, картины на стенах, старинные часы, мягкий свет — всё говорило о вкусе, о времени, о деньгах, которые не кричат, а молчат.
— Мам… — он сглотнул. — Почему ты никогда не говорила?
Тамара Игоревна поставила на стол две чашки.
— А ты спрашивал? — тихо ответила она.
Он сел. Потёр виски.
— Я думал… ты одна, тебе тяжело. Мы с Жанной… — он запнулся. — Мы считали, что помогаем.
— Помощь бывает разной, Серёжа, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Иногда самая большая помощь — не унижать.
Эти слова не были упрёком. Но от этого они резали сильнее.
— Жанна… она просто такая, — выдохнул он. — Она не со зла.
— Со зла редко кто делает, — кивнула Тамара. — Чаще — из уверенности, что имеет право.
Сергей молчал.
— Я не сержусь на неё, — продолжила она. — Но и оправдываться больше не буду. Ни перед кем. Ни за свои деньги, ни за свою жизнь, ни за свои решения.
Он поднял глаза.
— Ты… ты правда владелица той компании?
— Одна из, — улыбнулась она. — И фонда. И нескольких домов. Да, Серёжа. Я давно не бедная женщина.
Он усмехнулся криво:
— А я… я стыдился, что ты «простая». Понимаешь?
Тамара Игоревна медленно выдохнула.
— Вот именно поэтому я и молчала.
Вечером Жанна ходила по квартире как по минному полю. Телефон молчал. Сергей был холоден, отстранён.
— Ты был у неё? — наконец не выдержала она.
— Был.
— И что? — в голосе зазвенело напряжение. — Она тебе пожаловалась? Настроила против меня?
— Нет, Жанна, — он посмотрел на жену устало. — Она просто перестала быть удобной.
— Это ты сейчас к чему? — вспыхнула она.
— К тому, что моя мама — сильнее нас обоих. И богаче. И свободнее.
Жанна побледнела.
— Ты хочешь сказать, что она… всё это время…
— Да, — перебил он. — И ты её жалела. Сверху вниз.
Она опустилась на диван. Шуба, брошенная на спинку кресла, смотрелась теперь нелепо.
— Значит… — прошептала она. — Значит, мы перед ней…
— Никто никому ничего не должен, — резко сказал Сергей. — Но если ты ещё хоть раз позволишь себе такой тон — со мной, с ней, с кем угодно — я не буду молчать.
Это было сказано впервые.
Жанна почувствовала, как рушится привычная конструкция мира, где она всегда была главной, самой умной, самой успешной.
Через неделю Тамара Игоревна получила сообщение от Жанны.
«Простите, если я была резка. Я не знала…»
Тамара прочла и удалила. Не ответив.
Она сидела в кресле в своём кабинете, просматривая новый проект. За окном сияло солнце. Жизнь текла дальше — без необходимости что-то доказывать.
Иногда правда не нуждается в объяснениях.
Она просто встаёт и уезжает на «Майбахе».
