Охранники уже сделали шаг вперёд, но Джордан Блейк поднял руку — коротко, почти лениво. Жест был привычным, властным. Они замерли.
— Подождите, — сказал он негромко.
Девочка всё ещё держалась за его штанину, будто это была последняя прочная вещь в мире. Руки у неё дрожали. На тонком запястье — дешёвый пластмассовый браслет из детского отделения. Волосы спутанные, на коленях следы свежих ссадин, словно она бежала и падала, не останавливаясь.
— Где твоя мама? — спросил Джордан сухо, больше из необходимости, чем из участия.
— В палате… — прошептала девочка и подняла на него глаза.
И в этот момент что-то едва заметно изменилось.
Он не вздрогнул, не отступил, но внутри словно провернулся старый, заржавевший механизм. Эти глаза… Серо-голубые, с тёмным ободком, слишком серьёзные для семилетнего ребёнка. Он видел такие глаза. Очень давно. В зеркале.
— Номер палаты? — его голос стал жёстче, будто он защищался.
— Я… я не знаю… — губы задрожали. — Её увезли ночью… сказали, что если не будет денег, её отключат…
В холле повисла тишина, тяжёлая и неловкая. Администратор нервно сглотнула. Одна из медсестёр опустила взгляд. Все знали правила. Все знали, как это работает.
Джордан медленно выпрямился, аккуратно освободив штанину. Девочка тут же попыталась снова ухватиться, испугавшись, что он уйдёт.
— Как тебя зовут? — спросил он, и теперь в голосе было что-то иное. Не мягкость — нет. Скорее, сосредоточенность.
— Эмма, — ответила она.
Имя ударило неожиданно. Ровно так же звали женщину, имя которой он двадцать лет запрещал себе произносить вслух.
— Сколько лет твоей маме?
— Тридцать… кажется… — Эмма шмыгнула носом. — Она всё время говорит, что старая, но я думаю, она красивая.
Джордан сжал челюсть. В голове всплыли обрывки прошлого, которые он обычно загонял глубоко, под слои контрактов, цифр и стеклянных небоскрёбов.
— Как её зовут?
— Мама, — растерянно ответила девочка, потом поспешно добавила: — Эмма… нет, это я… она — Лили. Лили Картер.
Мир не рухнул. Он просто остановился.
Лили Картер.
Фамилия была другой, но имя — то самое. То, что он шептал в пустой квартире в первые годы после того, как подписал бумаги и уехал. То, которое звучало в его голове в ночь, когда ему сообщили, что она исчезла, не оставив адреса.
— Проведите меня к пациентке Лили Картер, — сказал он уже администратору. — Немедленно.
— Сэр, — начала та, — у неё задолженность, и без гарантий…
Джордан повернулся к ней так медленно, что это было страшнее крика.
— Вы знаете, кто я?
Она кивнула, побледнев.
— Тогда вы знаете, что слово «задолженность» сейчас неуместно.
Он посмотрел на охрану:
— И пусть ребёнок идёт со мной.
Эмма боялась отпустить его руку, но он сам взял её — осторожно, словно не умел этого делать. Его ладонь была тёплой, большой и странно знакомой.
Лифт поднимался медленно. Девочка смотрела на отражение в зеркальной стене и вдруг тихо спросила:
— Вы очень богатый?
— Да, — ответил он честно.
— Тогда вы сможете спасти маму?
Вопрос был задан без пафоса. Просто как факт.
Джордан закрыл глаза на секунду.
— Я сделаю всё, что в моих силах.
Когда двери лифта открылись, и он увидел женщину на больничной койке — бледную, исхудавшую, с теми же серо-голубыми глазами, — сомнений не осталось.
Прошлое не исчезло.
Оно просто ждало.
Семь лет.
Лили лежала неподвижно, только грудь едва заметно поднималась и опускалась под тонкой больничной простынёй. Капельница тихо капала. В палате пахло дезинфекцией и чем-то ещё — почти неуловимым запахом близкого конца.
Эмма сделала маленький шажок вперёд, но дальше не пошла. Она вдруг словно забыла, как дышать. Джордан почувствовал, как маленькие пальцы в его ладони сжались до боли.
— Мам? — голос девочки был тоньше нитки.
Лили не ответила сразу. Веки дрогнули. Очень медленно. Потом ещё раз. И наконец глаза — те самые, которые он когда-то знал лучше собственного отражения — открылись.
Сначала взгляд был мутным, потерянным. Потом сфокусировался на ребёнке. Уголки губ слабо шевельнулись — попытка улыбки.
— Эм… маленькая моя…
Голос был сухим, почти неслышным. Но для Эммы этого хватило. Она рванулась вперёд, отпустив наконец руку Джордана, и уткнулась лицом в простыню у материнского плеча. Плечики затряслись.
Лили попыталась поднять руку, чтобы погладить дочку по голове. Рука не послушалась. Дошла только до половины и бессильно упала обратно на одеяло.
И вот тогда Лили впервые посмотрела на стоящего в дверях мужчину.
Секунда.
Две.
Три.
Узнавание пришло не как удар, а как медленное, очень болезненное расползание трещины по стеклу.
— …Джордан?
Имя прозвучало вопросом, недоверием и чем-то ещё, чему уже давно не было названия.
Он не ответил. Просто сделал шаг внутрь палаты. Потом ещё один. Остановился у края кровати.
Охранники и медсестра остались за дверью — никто не посмел войти следом.
— Ты сильно изменился, — сказала Лили тихо. В её словах не было ни тепла, ни обвинения. Только констатация.
— Ты — нет, — ответил он так же тихо.
Ложь. Она изменилась очень сильно. И в то же время — ни капли.
Эмма подняла заплаканное лицо:
— Мам, это хороший дядя. Он сказал, что поможет.
Лили посмотрела на дочь, потом снова на Джордана. В глазах появилось что-то новое. Не надежда. Скорее — усталое, почти равнодушное понимание.
— Ты пришёл заплатить за мою смерть, чтобы она была комфортной? — спросила она без злобы. — Или… чтобы потом спать спокойно?
Джордан молчал дольше, чем следовало.
— Я пришёл, потому что твоя дочь вцепилась в мою ногу в холле и назвала тебя Лили.
Лили слабо усмехнулась. Кашель прервал усмешку, и она отвернулась, пережидая приступ.
Когда она снова смогла говорить, голос стал ещё тише:
— Семь лет назад ты подписал бумагу, в которой говорилось, что мы с ребёнком — уже не твоя ответственность. Я помню каждое слово. Ты тоже должен помнить.
— Помню.
— Тогда зачем ты здесь?
Он смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на Эмму, которая снова прижалась к матери, словно пытаясь удержать её в этом мире одним только своим теплом.
— Потому что она похожа на меня в семь лет, — сказал он наконец. — И потому что я очень устал притворяться, что мне всё равно.
Лили закрыла глаза. Слёзы не потекли — их просто было уже неоткуда брать.
— Ей нужен кто-то после меня, — прошептала она. — Не деньги. Человек.
Я не хочу, чтобы она росла, как я. И не хочу, чтобы она росла, как ты.
Джордан опустил голову.
— Я знаю.
— Обещай мне одну вещь.
Он поднял взгляд.
— Если я сегодня умру… — она сделала паузу, собираясь с силами, — …ты не отдашь её в систему. Не отдашь никаким родственникам, которых я едва знаю. И не сделаешь из неё красивую витрину для своих достижений.
Просто… будь рядом. Хоть немного. Хоть плохо. Но рядом.
Эмма всхлипнула громче.
Джордан медленно опустился на колени возле кровати — движение, которого от него никто и никогда не ожидал. Он оказался почти на одном уровне с дочерью.
— Я останусь, — сказал он, глядя на Лили, но обращаясь, кажется, к ним обеим. — Пока она меня не прогонит. Или пока ты не прогонишь.
Лили долго молчала.
Потом очень тихо, почти беззвучно произнесла:
— Тогда… не уходи сейчас. Пожалуйста.
Он кивнул.
И впервые за двадцать лет не нашёл в себе сил уйти.
За окном начинался дождь. Очень тихий. Как будто даже небо решило не шуметь в этой палате.
Дождь за окном усилился. Капли стучали по стеклу неровно, как будто кто-то наверху нервно барабанил пальцами. В палате стало ещё тише — только писк монитора да редкие, с присвистом, вдохи Лили.
Эмма уснула прямо на краю кровати, свернувшись калачиком, положив щёку на руку матери. Её маленькие пальцы всё ещё цеплялись за край простыни, словно боялись, что мама исчезнет, если отпустить.
Джордан сидел в кресле для посетителей — неудобном, с жёсткой спинкой. Он не двигался уже больше часа. Просто смотрел. На Лили. На девочку. На их соединённые руки. На капельницу, которая отсчитывала последние капли какого-то дорогого препарата, который он только что оплатил, даже не взглянув на счёт.
В какой-то момент Лили снова открыла глаза. На этот раз взгляд был яснее. И острее.
— Ты ведь не останешься надолго, — сказала она тихо, чтобы не разбудить дочь. — У тебя совещания. Рейсы. Люди, которые ждут твоего «да» или «нет». Я помню, как это работает.
Джордан чуть наклонился вперёд, опёршись локтями о колени.
— Я отменил всё на неделю. Дальше… посмотрим.
— Неделя, — повторила она с горькой полуулыбкой. — А потом?
— Потом я придумаю, как сделать так, чтобы неделя превратилась в две. Потом в месяц. А там… — он замолчал, подбирая слова, которых у него никогда не было в запасе. — Там я просто буду приходить. Каждый день. Пока она не скажет, что ей это больше не нужно.
Лили долго молчала. Потом очень медленно, с видимым усилием, повернула ладонь и накрыла его руку своей. Кожа была холодной, сухой, почти прозрачной.
— Я ненавидела тебя долго, — прошептала она. — Потом просто устала ненавидеть. А теперь… теперь я просто боюсь. Не за себя. За неё. Что ты дашь ей надежду, а потом… снова исчезнешь.
Он не стал возражать. Не стал обещать, что «всё будет иначе». Просто перевернул свою ладонь и осторожно сжал её пальцы.
— Я не умею быть отцом, Лили. Я даже не знаю, с какой стороны подходить к ребёнку. Но я умею держать слово. И я держу его сейчас.
Она слабо кивнула. Глаза снова закрылись.
— Тогда держи его крепче, — сказала она почти беззвучно. — Потому что у меня времени осталось мало.
Джордан не ответил. Только сильнее сжал её руку.
За окном дождь превратился в настоящий ливень. Ветер гнал воду по стеклу косыми струями. А в палате, среди запаха лекарств и страха, впервые за много лет что-то начало медленно, очень медленно оттаивать.
На следующее утро Эмма проснулась первой.
Она потянулась, моргнула, увидела Джордана, всё ещё сидящего в том же кресле, и тихо, почти шёпотом спросила:
— Вы ночевали здесь?
— Да.
— Вы… не ушли?
— Нет.
Девочка посмотрела на спящую мать, потом снова на него. В её глазах было что-то новое. Не доверие — пока нет. Но уже и не тот голый страх, с которым она вцепилась в его штанину вчера.
— Тогда… — она помедлила, подбирая слова, — …можно я сегодня буду звать вас не «дядя»?
Джордан почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось и тут же медленно, неохотно разжалось.
— Можно, — ответил он хрипло. — Как захочешь.
Эмма подумала секунду. Потом очень серьёзно, как будто принимала самое важное решение в жизни, сказала:
— Тогда… я пока подумаю. Хорошо?
— Хорошо, — кивнул он. И впервые за много лет улыбнулся — не той деловой, отточенной улыбкой для камер и контрактов, а просто, устало, по-человечески.
За окном дождь наконец начал стихать.
А в палате № 417 начиналось то, что обычно называют вторым шансом.
Хрупким.
Неуверенным.
Но настоящим.
