…— Хватит заниматься самолечением…
Виталий напрягся так, будто его действительно сейчас повезут на операцию без наркоза.
— Какого ещё Льва? — прошипел он. — Лена, я не готов. Мне нужен моральный настрой. И справка. И котлеты.
Звонок повторился, настойчиво.
— Поздно, — спокойно сказала Елена и пошла открывать.
Лев Борисович оказался мужчиной лет шестидесяти, сухощавым, с умными глазами и выражением лица человека, который видел слишком много «умирающих» пациентов, чтобы верить в их театральные паузы. Он прошёл в спальню, не снимая пальто, мельком окинул Виталия взглядом и хмыкнул.
— Ну-с, — сказал он. — Где у нас трагедия?
— Я парализован, — жалобно сообщил Виталий. — Левая нога. Особенно мизинец. Он как будто не мой.
— Угу, — буркнул врач. — А правая нога?
— Правая… пока держится. Но ненадолго.
Лев Борисович поставил чемоданчик, сел на край кровати и резким движением откинул одеяло.
— Эй! — Виталий попытался вцепиться в край, но «парализованные» руки почему-то отлично сработали.
Елена невольно приподняла бровь.
— Так… — протянул врач, внимательно осматривая спину. — Интересно.
Он провёл пальцем вдоль позвоночника, затем чуть ниже, потом прищурился.
— Лена, — сказал он негромко, почти шёпотом. — А вы знаете, что на спине вашего мужа следы от женских ногтей?
В комнате стало тихо. Даже Виталий замолчал.
Елена подошла ближе. Посмотрела. И правда — свежие, красноватые полосы, никак не похожие на «сорвал спину, двигая диван».
Она медленно, очень медленно подтянула одеяло обратно, аккуратно поправляя его, будто заботливая жена из рекламы стирального порошка.
— Ну надо же, — ровно сказала она. — А я думала, это пролежни.
— Это… — Виталий закашлялся. — Это… я во сне чесался. Нервы, знаешь ли. Болезнь.
— Во сне, — повторил врач. — Причём с энтузиазмом и ритмом, характерным для… кхм… активной реабилитации.
Елена улыбнулась. Очень спокойно. Даже слишком.
— Лев Борисович, — сказала она. — А паралич мизинца на левой ноге может быть симуляцией?
— В девяноста девяти случаях из ста, — кивнул врач. — Особенно если пациент дёргается, когда думает, что на него никто не смотрит.
Он вдруг резко щёлкнул Виталию по стопе. Тот взвыл и дёрнул ногой.
— Ой! Ты что творишь?! — заорал он.
— Поздравляю, — сухо сказал врач. — Полная чувствительность сохранена. Даже с избытком.
Елена взяла поднос с бульоном.
— Значит так, Виталик, — сказала она ласково. — Котлет не будет. Пульта не будет. И фикуса в трениках тоже не будет.
— Лена, подожди… — он вдруг сел. Сам. Совершенно уверенно. — Ты всё неправильно поняла.
— Зато я наконец всё правильно увидела, — ответила она. — И знаешь, что самое интересное? Спина у тебя болит не от дивана. А от того, что долго врать — тяжёлая физическая нагрузка.
Лев Борисович встал, застёгивая пальто.
— Я, пожалуй, пойду. Мой диагноз: пациент жив, подвижен и крайне изобретателен. Рекомендации — меньше врать, больше ходить. Желательно — в одиночку.
Когда дверь за врачом закрылась, Елена поставила поднос обратно на тумбочку.
— Ешь, — сказала она. — Пока горячий.
— Бульон? — осторожно спросил Виталий.
— Нет, — она улыбнулась. — Последствия.
Виталий сглотнул.
— Лена… ну ты же понимаешь… это недоразумение. Ногти — это… я почесался о батарею. У нас батареи старые, агрессивные.
Елена молча смотрела на него. Не сердито. Не со слезами. Именно это и пугало.
— Ты сел, — спокойно сказала она. — Сам. Без стона. Без «Лена, подай, Лена, помоги». Чудо исцеления. Надо икону заказать.
— Я… адреналин, — заторопился он. — В стрессовых ситуациях организм мобилизуется. Врач же сказал — чувствительность с избытком.
— Ага, — кивнула Елена. — Особенно в области спины.
Она подошла к шкафу и достала спортивную сумку. Ту самую, которую Виталий не видел уже года два — «а вдруг пригодится». Поставила её на кровать и открыла молнию.
— Ты что делаешь? — насторожился он.
— Помогаю тебе, — сказала она. — Ты же говорил, что тебе нужен покой. Реабилитация. Свежий воздух. Движение.
— Где?! — он приподнялся. — Лена, я же больной человек!
— Был, — поправила она. — До осмотра.
Она начала складывать его вещи. Не нервно, не бросая. Аккуратно. Футболка. Треники. Зарядка от телефона.
— Лена, ты что, выгоняешь меня? — голос Виталия дрогнул, но теперь уже без фальцета. — Из-за каких-то царапин?
Елена остановилась и посмотрела прямо на него.
— Не из-за царапин. Из-за того, что ты три дня лежал, изображая труп, пока я бегала с подносами. Из-за того, что ты жалел себя больше, чем меня. И из-за того, что врал так уверенно, что почти поверил сам.
— Я просто устал, — пробормотал он. — Мужчинам тоже тяжело.
— Верю, — кивнула она. — Особенно когда тяжело удерживать две версии жизни одновременно.
Она застегнула сумку.
— Ты можешь идти сам, — сказала она. — Или мне снова вызвать врача? Пусть проверит, как у тебя с походкой.
Виталий медленно спустил ноги с кровати. Встал. Постоял. Даже присел — будто проверяя, не исчезнет ли внезапно «паралич».
— Видишь, — натянуто улыбнулся он. — Всё нормально. Просто кризис.
— У тебя — возможно, — ответила Елена. — У меня — нет.
Он взял сумку.
— И куда мне идти? — спросил он уже тише.
— Куда угодно, — пожала она плечами. — Только не сюда. Мне нужен покой. И честность. Хотя бы от себя.
Он постоял ещё секунду, будто ожидая, что она передумает. Не дождался.
Дверь закрылась.
Елена медленно выдохнула и прислонилась к стене. Тишина в квартире была непривычной, но удивительно лёгкой. Никаких стонов. Никаких «Лена, пульт». Никаких трагических мизинцев.
Она посмотрела на кровать, на смятое одеяло — и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.
— Надо же, — тихо сказала она. — Оказывается, паралич бывает заразным. Хорошо, что я вовремя вылечилась.
И пошла на кухню. Бульон остывал. Но ей вдруг стало совершенно не жалко.
На кухне было тихо. Слишком тихо — так, что Елена сначала невольно прислушалась, не раздастся ли из спальни привычное:
— Ле-е-ена…
Но тишина держалась. Настоящая. Честная.
Она выключила плиту, вылила бульон в раковину и долго смотрела, как жирные кружки исчезают в сливе. Потом вымыла кастрюлю — медленно, с каким-то почти торжественным спокойствием, будто смывала не суп, а последние три года.
Телефон завибрировал. Сообщение.
Виталий:
Я в подъезде. Может, поговорим?
Елена положила телефон экраном вниз.
Через минуту — звонок. Потом ещё один. Потом короткий стук в дверь — осторожный, «не больно», как он любил, когда делал вид, что не уверен, имеют ли его право здесь слышать.
— Лена, — голос из-за двери был уже совсем не героический. — Я понимаю, ты злишься. Но давай без резких движений. Мне нельзя нервничать. Спина.
Она усмехнулась.
— Виталик, — громко сказала она, не открывая. — Ты же ходишь. Значит, и слушать можешь.
— Я… я погорячился, — вздохнул он. — Это всё стресс. Мужчины иначе переживают кризисы.
— Знаю, — ответила она. — Лёжа. С подносом.
Он помолчал.
— Ты ведь не думаешь, что у меня кто-то есть? — осторожно спросил он.
Елена закрыла глаза.
— Я больше ничего не думаю, — сказала она. — В этом и разница.
Тишина за дверью стала тяжёлой. Потом послышался скрип сумки — он, видимо, переставил её с руки на руку.
— Мне правда некуда идти, — тихо сказал он. — Мама… ну ты знаешь.
— Знаю, — кивнула Елена, хотя он не видел. — Она считает, что я тебя «испортила» и «разленила». Пусть теперь посмотрит, каким ты был до меня. В натуральную величину.
— Лена…
— Всё, — перебила она. — Иди. Пока я не начала вспоминать вслух всё остальное. А там список длинный.
Он постоял ещё немного. Потом шаги — сначала медленные, будто надеялся, что она передумает, потом быстрее. Лифт. Щелчок.
Елена подошла к двери и прислонилась лбом к холодному металлу. Сердце билось ровно. Без истерики. Без боли. Только с лёгкой усталостью — как после долгого дня, когда наконец можно лечь спать.
Она вернулась в комнату, сменила постельное бельё. Своё. Одно. Расправила подушку по центру кровати.
Телефон снова завибрировал.
Незнакомый номер.
— Алло?
— Елена Сергеевна? Это Лев Борисович. Я хотел уточнить… вы в порядке?
Она улыбнулась.
— Да, — сказала она. — Теперь — полностью здорова.
— Рад слышать, — ответил он. — Иногда лучший диагноз — это вовремя убранный пациент.
Елена рассмеялась. Впервые за долгое время — вслух.
Она выключила свет, легла и поняла:
иногда, чтобы снова почувствовать ноги,
нужно перестать носить на себе того, кто давно притворяется парализованным.
