Я аккуратно поставила туфли в тамбуре, словно они могли оскорбить венецианский паркет одним своим видом, и прошла внутрь. Квартира действительно старалась быть «дворянской»: тяжёлые портьеры, лепнина, репродукции сомнительного происхождения в массивных рамах и запах нафталина, смешанный с дорогими духами. Всё здесь говорило не о вкусе, а о настойчивом желании его изобразить.
Изольда Карловна величественно прошествовала в гостиную и указала мне на край дивана — не присесть, а именно разрешила занять место. Эдик неловко сел рядом, словно школьник между директором и завучем.
— Значит, искусствовед… — протянула она, устраиваясь в кресле и складывая руки, унизанные кольцами. — И чем же вы там… искусствуете?
— Я реставратор, — спокойно ответила я. — Работаю с живописью конца XIX — начала XX века. В основном провинциальные коллекции, частные собрания. Иногда — храмы.
Она вскинула бровь.
— Храмы? Вы, простите, верующая?
— Я уважаю историю, — мягко улыбнулась я. — А вера… она не всегда измеряется свечами.
Изольда Карловна фыркнула, но промолчала. Я заметила, как она скользнула взглядом по моим рукам — без маникюра «а-ля люкс», но с тонким серебряным кольцом, потемневшим от времени. Кольцо было бабушкиным. Бабушка действительно доила коров. И ещё читала мне Пастернака по вечерам.
— Чай будете? — наконец бросила она, уже из кухни. — Или у вас там, в Твери, принято сразу к столу?
— Чай, благодарю, — ответила я. — Без сахара.
Пауза. Опасная.
— Разумеется, — сухо сказала она. — У нас тоже без сахара. Сахар — для простолюдинов и диабетиков.
Эдик кашлянул.
Чай подавался в тонких чашках с трещинками — явно старых, но, судя по сколам, переживших не одну «хранительницу традиций». Изольда Карловна села напротив и начала допрос, завуалированный под светскую беседу.
— Родители?
— Мама. Папы не стало рано.
— Чем мама занимается?
— Она всю жизнь работала. Сейчас на пенсии.
— Где?
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— На ферме. Да, дояркой.
В комнате стало тихо. Даже настенные часы, казалось, замедлили ход. Изольда Карловна поджала губы, затем неожиданно рассмеялась — коротко, сухо.
— Ну вот. Я так и знала. Коровы, ферма… Всё встало на свои места.
— Кроме одного, — сказала я всё так же спокойно. — Моя мама дала мне образование, научила уважать труд — любой — и никогда не учила унижать людей по происхождению.
Эдик дёрнулся.
— Даша…
— Нет, Эдик, — я мягко, но твёрдо остановила его. — Пусть договорит. Это важно.
Изольда Карловна побледнела. Я впервые увидела, как трескается её театральная маска.
— Вы смеете меня поучать? В моём доме?
— Я смею быть собой, — ответила я. — И если для вашей семьи это недопустимо — лучше узнать сейчас.
Повисла пауза. Тяжёлая, липкая. Затем Изольда Карловна медленно поставила чашку.
— Ты выбираешь её? — спросила она сына, впервые перейдя на «ты».
Эдик поднял голову. Его голос дрогнул, но он сказал:
— Да, мама. Я выбираю Дашу.
Я не ожидала. Правда. И, кажется, не ожидала и она.
Лорнет дрогнул в её руке.
— Тогда… — она выпрямилась, снова собирая себя по кусочкам, — тогда ты больше не Шереметьев.
Я встала.
— Спасибо за чай, Изольда Карловна. Паркет у вас, кстати, не венецианский. Это хорошая имитация начала девяностых. Я такие реставрировала.
Это был удар ниже броши.
Мы вышли молча. Уже на улице Эдик остановился, схватил меня за руку.
— Прости. Я не думал, что она… так.
Я посмотрела на подъезд, на окна, за которыми осталась женщина с лорнетом и выдуманным прошлым.
— Знаешь, — сказала я, — коровы — это честно. А вот играть роль всю жизнь — куда тяжелее.
И впервые за вечер я улыбнулась по-настоящему.
Эдик молчал, всё ещё сжимая мою руку, словно боясь, что я исчезну вместе с уверенной тишиной, которая осталась после нашего выхода. Мы спустились по лестнице, и я почувствовала холодный зимний воздух, который был куда честнее, чем вычурные фразы его матери.
— Даша… — наконец сказал Эдик, чуть дрожа, — ты справилась… Я думал, что она просто… что она победит своим голосом.
Я усмехнулась, слегка качнув головой.
— Знаешь, Эдик, она всегда верила, что слово громче поступка. А я действую по-другому.
Он взглянул на меня, как будто впервые видел меня не просто как будущую жену, а как человека, который способен стоять на ногах в любом театре, хоть на сцене, хоть в подъезде Шереметьевых.
— Значит… мы идём домой? — спросил он, осторожно.
— Сначала — кофе. А потом — домой, — сказала я. — И знаешь что? Я хочу, чтобы она знала: я не собираюсь исчезать. Она выбрала драму, я выбираю жизнь.
Эдик улыбнулся, и на мгновение я почувствовала лёгкость, которой давно не было. Но потом он нахмурился.
— Но мама… она может устроить сцену снова. Ты готова?
Я кивнула.
— Я не корова, Эдик. И не простолюдинка, которая боится громких слов. Если она будет пытаться — значит, это будет её проблема, а не моя.
Он вздохнул и слегка расхохотался. — Вот за это я тебя люблю.
Мы шли по скользкой лестнице, а под нами — город, мерцающий огнями зимних витрин, и снег тихо падал, словно подслушивая нашу беседу.
— А ты думаешь, — тихо спросила я, — она когда-нибудь перестанет ставить сцену?
Эдик пожал плечами.
— Возможно, никогда. Но если мы будем вместе, ничего из этого не будет иметь значения.
Я улыбнулась, ощущая впервые за долгое время уверенность. Снег падал, холод пробирал до костей, но мне было тепло. Тепло от того, что я не уступаю, тепло от того, что мы вместе, и тепло от осознания, что никакой лорнет и никакие «старые традиции» не смогут заставить меня отказаться от себя.
Мы шли домой, а в голове уже возникала мысль: «Завтра. Завтра мы начнём писать свою историю». И пусть Шереметьевы и их сцены остаются там, где им место — в старых, скрипучих квартирах с фальшивым паркетом. Мы будем жить по-своему.
Я посмотрела на Эдика, на его слегка замёрзшее лицо, и мягко взяла его за руку сильнее.
— И знаешь, — сказала я тихо, — я уже придумала, чем займусь завтра.
— Чем? — спросил он, с любопытством.
Я улыбнулась загадочно.
— Начну с того, что подарю маме… маленький урок истории. Настоящей истории. И немного реставрации.
Эдик лишь посмотрел на меня, не понимая, что именно я имела в виду, но в его взгляде читалось: «Я с тобой, куда бы ты ни пошла».
И снег вокруг нас падал всё гуще, словно аплодируя первым сценам нашей новой жизни.
На следующий день я подъехала к квартире Изольды Карловны с небольшим свёртком в руках. Эдик пытался меня остановить, смущённо морщась:
— Даша, может, сегодня не стоит… она ещё…
— Эдик, — мягко, но твёрдо сказала я, — сцены она устроит сама. А я — урок истории. И он будет очень наглядным.
Мы поднялись на этаж, и я постучала в дверь. Она открылась мгновенно, словно ожидала, что я снова пожалуюсь на «неприличное поведение» её сына. Но я уже знала: громкими словами не добьёшься уважения, нужно действовать иначе.
— Добрый день, Изольда Карловна, — сказала я, входя в квартиру с лёгкой улыбкой. — Я подумала, что нам стоит познакомиться с историей нашего города поближе.
— История? — удивлённо приподняла бровь она. — Какая ещё история?
Я достала свёрток. В нём оказались старые фотографии, письма и документы о предках Эдика, о его родной линии Шереметьевых.
— Видите ли, — начала я, раскладывая материалы на столе, — не всё, что вы знаете о вашей семье, правда. Многие истории потеряны, и их нужно восстанавливать.
Изольда Карловна внимательно смотрела на фотографии, а затем на письма, на документы… и её лицо начало менять выражение: с изысканного презрения постепенно оно превращалось в что-то похожее на растерянность.
— Это… это… — начала она, затем замолчала. — Как вы… откуда у вас это?
— Из архивов города, — спокойно ответила я. — Ваша семья, как и любая другая, имеет свои тайны. И некоторые из них показывают, что «чистота крови» — не более чем иллюзия.
Эдик стоял рядом, напряжённый, как струна. Он понимал, что это начало чего-то большого.
Я улыбнулась:
— Мама Эдика, вы вложили много сил в создание образа аристократки, который должен был впечатлять людей. Но реальная история семьи — она сильнее, честнее и интереснее любого спектакля. И знаете, что самое главное? Она объединяет, а не разделяет.
Изольда Карловна вздохнула. Долгий, тяжёлый вздох, словно она впервые за долгое время сняла с себя маску.
— Ну… может быть… — прошептала она, — может быть, вы… правы…
Я кивнула и мягко сказала:
— Я не хочу вас оскорблять, Изольда Карловна. Я хочу, чтобы мы нашли общий язык. И чтобы Эдик не чувствовал себя разрываемым между матерью и будущей женой.
Она опустила глаза на фотографии.
— Кажется… мне есть чему у вас поучиться, — сказала она наконец тихо.
Эдик вздохнул с облегчением, а я почувствовала, что первый лед тронулся.
— И знаете что? — продолжила я. — История семьи, как и паркет в квартире, требует реставрации. Иногда — полной, иногда — осторожной, но всегда с уважением к тем, кто жил до нас.
Изольда Карловна подняла глаза на меня. В них впервые не было презрения. Только любопытство.
— Хорошо… — сказала она медленно. — Покажите мне.
И я поняла: наша настоящая жизнь с Эдиком только начинается. А урок истории, который я приготовила, был гораздо важнее всех слов и сцен, которые когда-либо устраивала его мать.
Следующие дни превратились в настоящую мини-эпопею. Каждый визит к Изольде Карловне я превращала в урок истории и, одновременно, тонкой психологии. Она сначала слушала молча, словно выжидала, не начну ли я новую «атаку» на её «благородство», но постепенно напряжение таяло.
— Даша, — сказала она однажды, рассматривая старую фотографию предка Эдика с парадным портретом, — а вы уверены, что он настоящий Шереметьев, а не какой-нибудь… городской чиновник?
Я улыбнулась.
— Настоящий. И благодаря этим документам мы теперь знаем, что его семья всегда ценила образование и труд, а не только фамилию и блеск брошей.
Изольда Карловна помолчала, потом неожиданно добавила:
— Вы… странная девушка. Никогда не встречала кого-то, кто уважает историю так… прямо.
— Странная? — переспросила я, слегка прищурившись. — Может быть. Но именно благодаря странным людям истории не теряются.
Она фыркнула, но впервые не с презрением, а с лёгкой улыбкой, почти юмором.
Эдик стоял рядом, наблюдая за нами. Он был поражён: его мать впервые не пыталась меня унизить, а почти… училась у меня.
— Мам… — сказал он осторожно, — видишь? Даша не собирается устраивать сцену. Она просто делает своё дело.
Изольда Карловна посмотрела на сына, затем на меня. И впервые за много лет её взгляд был честным. Без лорнета, без театрального пафоса.
— Значит… — начала она, будто стараясь подобрать слова, — значит, если вы действительно такая искусствоведка и реставратор, как говорите… то… можно… попробовать…
Я кивнула.
— Можно попробовать, Изольда Карловна. Вместе.
И вот тогда я поняла, что самая трудная часть — первая встреча, первая битва — уже позади. Осталось самое интересное: медленно, шаг за шагом, восстанавливать не только семейную историю, но и отношения, которые казались непроходимыми.
На следующий день мы устроили «мини-экскурсию» по документам и фотографиям. Я показывала Изольде Карловне старые письма, рассказывала о предках Эдика, о том, как они жили, о их поступках, о трудностях и победах. Она слушала, задавала вопросы, делала замечания — и всё это было живо, без театра.
— Даша… — сказала она, чуть смягчившись, — вы… умеете заставить человека почувствовать себя частью истории. И это… удивительно.
Я улыбнулась: маленькая победа, но настоящая.
Эдик смотрел на нас, как будто впервые понял, что мать и невестка могут быть союзниками, а не противниками.
— Думаю, — сказала я мягко, — что с таким подходом мы сможем не только сохранить историю семьи, но и сделать так, чтобы она больше не разъединяла людей.
Изольда Карловна кивнула, впервые открыто и честно.
— Ну… значит, начнём реставрацию… — сказала она тихо, улыбаясь с трудом. — И не только паркет в квартире.
Я посмотрела на Эдика, на Изольду Карловну и поняла: это только начало. Начало новой истории, где место честности и уважению важнее, чем фамилия, броши и громкий голос.
