…Дверь балкона распахнулась, впуская в душную кухню клуб морозного пара и резкий запах табака.
— Антон, ну сколько можно курить? — Катя поморщилась, машинально прикрывая бокалы полотенцем. — Гости через час.
— Да я на минутку, — отозвался он рассеянно, не поднимая глаз от экрана. Большим пальцем он продолжал что-то набирать, хмуря брови с таким сосредоточенным видом, будто от этого сообщения зависела судьба мира.
Лариса Петровна бросила на него быстрый взгляд. Телефон он держал слишком близко к груди — жест почти интимный, защитный. Так держат не новости и не рабочие чаты. Так держат тайну.
— Антон, — ровно сказала она, — если ты уже закончил со своей «минуткой», будь добр, вынеси мусор. Пакет у двери.
Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но Лариса заметила. Телефон на мгновение погас, словно он нажал кнопку слишком резко.
— А… да, конечно, — пробормотал он и, не глядя ни на тёщу, ни на жену, схватил пакет.
Когда дверь захлопнулась, в кухне повисла тишина, нарушаемая только вытяжкой и шипением масла на сковороде.
Катя выдохнула.
— Мам, ты чего такая напряжённая? — спросила она осторожно. — Всё ведь нормально.
Лариса хотела ответить что-нибудь успокаивающее, привычное: «Просто устала», «Голова болит», «Год тяжёлый». Но вместо этого она вдруг поймала себя на мысли, что всё это — неправда. Усталость была фоном. Настоящее чувство было другим — тревожным, липким, как плохо вымытая посуда.
— Всё нормально, — всё-таки сказала она и отвернулась к духовке.
Через несколько минут Антон вернулся. Телефона в руках уже не было — он сунул его в карман, но делал это так, словно прятал не устройство, а живое существо.
— Мам, — Катя понизила голос, — ты не видела мой телефон? Я его где-то здесь оставляла.
— На столе был, — ответила Лариса автоматически и тут же замерла.
На столе действительно лежал телефон. Но не Кати. Чужой.
Чёрный, с потёртым чехлом. Антонов.
Она узнала его сразу — по маленькой трещинке в углу экрана. Телефон лежал экраном вверх. И экран был включён.
Лариса Петровна не собиралась ничего читать. Это была не её роль, не её привычка. Она всегда считала, что в чужие замки не лезут, даже если дверь приоткрыта. Но взгляд зацепился сам, как палец за занозу.
«Ну ты, конечно, артист… С ней ты один, а со мной совсем другой 😉»
Имя контакта было коротким и болезненно знакомым:
Сваха.
Мать Антона. Женщина, с которой они вместе выбирали Кате платье на свадьбу. Пили чай. Обсуждали будущих внуков.
У Ларисы пересохло во рту. Она почувствовала, как жар от духовки вдруг стал второстепенным — настоящий жар поднимался изнутри, откуда-то из солнечного сплетения.
Она не стала листать переписку. Не стала. Но палец, будто не её, коснулся экрана — и тот послушно прокрутился вниз.
«Скучаю. Новый год без тебя — не праздник»
«Если бы ты знала, как мне тяжело притворяться»
«Она ничего не понимает. Совсем»
«Она».
Лариса медленно положила телефон обратно, точно так же, как он лежал. Руки слегка дрожали, но лицо оставалось спокойным — удивительно спокойным, почти чужим.
— Мам, — Катя уже рылась в сумке, — странно, его нигде нет…
— Возьми мой, позвонишь на свой, — сказала Лариса и протянула дочери аппарат.
Когда Катя вышла в коридор, Лариса осталась одна. Вытяжка гудела. Часы на стене тикали слишком громко. До Нового года оставалось чуть больше часа.
Вечером собрались гости. Шум, смех, запах мандаринов, хлопки пробок. Антон был особенно галантен — обнимал Катю за талию, подливал вино, улыбался широкой, почти показной улыбкой. Его мать — сваха — сидела напротив Ларисы Петровны, в новом свитере, с аккуратной причёской, и смотрела на неё тепло, доверчиво.
— Ну что, дорогие мои, — сказал кто-то, — давайте тост! Лариса Петровна, вы у нас хозяйка, вам и слово.
Лариса встала. Взяла бокал. Хрусталь тихо звякнул.
Она посмотрела на дочь. На зятя. На сваху.
И вдруг поняла, что больше не может быть хранительницей тишины, за которую платят правдой.
— Я долго думала, что сказать, — начала она негромко. — Обычно в этот момент желают здоровья, счастья, мира в семье…
Антон напрягся. Совсем чуть-чуть. Но она снова это заметила.
— …но сегодня, — продолжила Лариса, — мне кажется важным другое. Честность. Потому что без неё все эти пожелания — пустой звук.
Она сделала паузу. В комнате стало тихо.
— Поэтому я просто прочту то, что, видимо, не предназначалось для всех. Но раз уж мы — семья…
Она достала телефон. Антонов телефон.
И начала читать.
…В комнате стало так тихо, что даже гирлянда на окне будто перестала мерцать.
Лариса Петровна держала телефон крепко, двумя руками, как держат руль на скользкой дороге. Голос её звучал ровно, почти буднично — именно это пугало сильнее всего.
— «С ней ты один, а со мной совсем другой», — прочитала она, не поднимая глаз. — «Скучаю. Новый год без тебя — не праздник».
Она сделала паузу, словно давая словам осесть, впитаться в воздух, в стены, в людей.
— И ещё… «Она ничего не понимает. Совсем».
Кто-то неловко кашлянул. Кто-то поставил бокал на стол слишком громко. Катя смотрела на мать так, будто не сразу узнавала её — как после долгой болезни узнают родное лицо и не могут понять, сон это или явь.
Антон побледнел. Не покраснел, не вспыхнул — именно побледнел, как человек, у которого резко упало давление. Он попытался что-то сказать, но рот открылся и тут же закрылся. Слова не находились.
Сваха — Нина Сергеевна — сначала даже улыбнулась. Машинально, по инерции. А потом улыбка словно сползла с её лица, оставив после себя пустоту и растерянность.
— Лариса… — начала она тихо. — Ты, наверное, что-то неправильно поняла…
— Я поняла ровно столько, сколько написано, — спокойно ответила Лариса Петровна и впервые подняла глаза. — Ни больше, ни меньше.
Катя медленно опустилась на стул. Платье цвета пыльной розы смялось на коленях, бокал в её руке дрожал, вино в нём ходило волнами.
— Антон… — выдохнула она. — Это что?
Он резко повернулся к ней, будто только сейчас вспомнил, что она здесь.
— Катя, ты не так всё поняла, — заговорил он торопливо, сбивчиво. — Это просто… переписка. Шутки. Мама… она просто переживает, ей одиноко, ты же знаешь…
— «Скучаю», — повторила Катя, словно пробуя слово на вкус. — «Притворяться тяжело». Это ты называешь шутками?
Нина Сергеевна вскочила.
— Катенька, милая, ты должна понять… — она протянула руки, но Катя отстранилась. — Он просто делился со мной. Как с матерью. Разве сын не может поговорить с матерью откровенно?
— Может, — тихо сказала Лариса Петровна. — Но не так. И не этим тоном. И не за спиной жены.
В комнате повисло напряжение, густое, как неразмешанный холодец. Никто не ел. Никто не пил. Новый год подкрадывался, как нежеланный гость, которому забыли запереть дверь.
Катя вдруг встала. Медленно, но уверенно.
— Значит, так, — сказала она. Голос её был неожиданно твёрдым. — Я сейчас хочу услышать правду. Не оправдания, не «ты не так поняла». Правду.
Она посмотрела сначала на мужа. Потом — на его мать.
— Что между вами происходит?
Антон опустил голову. Плечи его обмякли, будто из них выпустили воздух.
— Ничего… — начал он, но осёкся. — Ничего такого, как ты думаешь. Просто… мама всегда была для меня самым близким человеком. А после свадьбы… всё изменилось. Ты, твоя семья… Мне иногда казалось, что я потерял её.
— И ты решил вернуть её таким способом? — Катя усмехнулась, но в глазах стояли слёзы. — Унижая меня?
Нина Сергеевна вдруг села обратно на стул. Руки её дрожали.
— Я не хотела, чтобы так вышло, — прошептала она. — Мне просто было тяжело. Он стал чужим. А ты… ты заняла всё пространство.
— Я стала его женой, — ответила Катя. — Это называется семья. Своя. Отдельная.
Лариса Петровна почувствовала странное облегчение. Будто что-то тяжёлое, что она тащила годами, наконец опустили на пол.
Часы пробили без пяти двенадцать.
— Я думаю, — сказала она спокойно, — что лучший новогодний подарок сегодня — это честное решение. Не продолжать этот фарс.
Катя кивнула. Быстро, резко, будто боялась передумать.
— Антон, — сказала она. — После праздников ты поживёшь у мамы. А там… посмотрим.
Он поднял на неё глаза. В них был страх. Настоящий.
— Ты выгоняешь меня?
— Нет, — покачала головой Катя. — Я даю тебе шанс разобраться, с кем ты на самом деле живёшь. Со мной — или с перепиской.
За окном начали взрываться первые фейерверки. Кто-то на улице радостно закричал: «С Новым годом!»
Лариса Петровна поставила телефон на стол.
— С Новым годом, — сказала она тихо. — Годом, в котором правда оказалась важнее тоста.
И впервые за много лет она почувствовала, что этот праздник всё-таки начался.
…Фейерверки за окном грохотали всё громче, будто город нарочно пытался заглушить то, что происходило в комнате. Но тишина внутри квартиры была плотнее любого шума.
Первой её нарушила Нина Сергеевна.
— Я пойду, — сказала она глухо, не поднимая глаз. — Мне… мне здесь больше делать нечего.
Она поднялась, стала торопливо собирать сумку, задевая локтем спинку стула. Антон дёрнулся было за ней, но остановился на полпути — словно понял, что любое его движение сейчас будет выглядеть предательством по отношению к одной из женщин. И потому остался стоять посередине комнаты, жалкий, растерянный, вдруг сильно постаревший.
— Мам… — пробормотал он.
— Не сейчас, — резко оборвала его Нина Сергеевна. — Ты и так уже всё сказал. Написал.
Она бросила на Ларису Петровну короткий, тяжёлый взгляд — без злости, без обиды, скорее с осознанием проигрыша. И, не попрощавшись, вышла. Дверь закрылась негромко, но окончательно.
Катя медленно опустилась на диван. Плечи её дрожали, но слёз всё ещё не было — как будто внутри сработал какой-то предохранитель.
— Мам, — сказала она тихо. — Ты знала?
Лариса села рядом, взяла дочь за руку. Ладонь была холодной.
— Нет, — честно ответила она. — Я узнала сегодня. Случайно.
Она помолчала и добавила:
— Но если бы не сказала — предала бы тебя. А этого я себе позволить не могу.
Катя кивнула. Один раз. Очень медленно.
Антон всё ещё стоял.
— Катя, — начал он снова, — я всё исправлю. Я удалю переписку, я…
— Ты не понимаешь, — перебила она. — Дело не в сообщениях. А в том, что ты жаловался на меня. За моей спиной.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Муж так не делает.
Часы пробили двенадцать.
Телевизор заиграл гимн. Кто-то из гостей неловко начал хлопать, потом перестал. Шампанское выдохлось в бокалах, так и не став праздником.
— С Новым годом, — тихо сказала Лариса Петровна и обняла дочь.
Антон стоял ещё несколько секунд, потом молча пошёл в прихожую. Надел куртку, долго возился с замком. Никто его не останавливал.
Когда дверь за ним закрылась, Катя вдруг разрыдалась. Не сдерживаясь, навзрыд, уткнувшись матери в плечо. Лариса гладила её по волосам, как в детстве, и чувствовала, как внутри поднимается странная смесь боли и гордости.
— Ты справишься, — шептала она. — Ты сильная. Я рядом.
Праздник был испорчен. Но дом вдруг стал чище — будто из него вынесли что-то лишнее, тяжёлое, давно отравлявшее воздух.
Позже, когда гости разошлись, Лариса Петровна убирала со стола. Она машинально складывала тарелки, вытирала столешницу и вдруг поймала своё отражение в тёмном окне.
Она выглядела уставшей. Но спокойной.
— Знаешь, мам, — сказала Катя из комнаты, — странно… Я думала, Новый год должен начинаться с радости. А он начался с правды.
Лариса улыбнулась.
— Иногда это одно и то же, — ответила она.
За окном догорали последние салюты. А в квартире, наконец, воцарилась тишина, в которой можно было дышать.
