Секунды тянулись вязко, как густой мёд. Я боялась даже дышать слишком глубоко. В голове стучало одно: не двигайся, не сейчас. Холод от приоткрытой двери ещё держался в комнате, смешиваясь с запахом курицы и чем-то горьким, металлическим.
Я прислушалась.
Шагов не было. Ни его дыхания, ни шороха одежды. Только тикали часы в гостиной — громко, неумолимо, как отсчёт до конца.
Я медленно, почти незаметно, пошевелила пальцами. Тело не слушалось — будто меня залили свинцом. Но сознание было ясным. Значит, доза… либо была рассчитана плохо, либо я просто оказалась сильнее, чем он думал.
Самое страшное — Эван.
Я скосила глаза. Он лежал рядом, на боку. Ресницы дрожали. Губы приоткрыты. Он дышал. Слабо, но дышал. Это было единственное, что удерживало меня от крика.
Я прошептала, едва раздвигая губы:
— Эван… если ты меня слышишь… сожми пальчики…
Прошла вечность.
И вдруг — крошечное движение. Его ладонь дёрнулась, пальцы чуть сжались.
Я едва не разрыдалась от облегчения, но тут же подавила всхлип. Рано.
В голове всплыли его слова: «Я позвоню в службу экстренной помощи, когда будет уже поздно».
Он ушёл не навсегда. Он вернётся. Или уже вызвал кого-то. Или ту женщину.
Я вспомнила, как звякнул металл. Как что-то волочилось по полу. Тогда я не поняла, что это было. Теперь понимание накрыло волной ужаса: он готовил не только яд.
Я собрала всю волю в одну точку, в один приказ телу: двигайся.
Сначала получилось лишь приподнять голову. Мир качнулся, стены поплыли. Меня затошнило. Но я удержалась, уткнулась лбом в ковёр, глубоко вдохнула.
Потом — рука. Я медленно подтянула её к Эвану и обхватила его плечо.
— Сынок… — прошептала я. — Не спи. Слышишь? Не засыпай.
Он застонал, будто выбираясь из густого сна.
— Мам… — хрипло выдохнул он. — Папа?..
— Папы нет, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — И он не должен сюда вернуться.
Я с трудом дотянулась до его кармана — там был мой телефон. Я сунула его туда ещё днём, машинально, даже не думая зачем. Экран был тёмным. Руки дрожали так, что я не сразу попала по кнопке.
Экран загорелся.
Сигнал был. Слабый, но был.
Я нажала вызов экстренных служб.
Гудки казались бесконечными. Я уже начала бояться, что потеряю сознание, когда в динамике раздался голос:
— Служба экстренной помощи, что у вас произошло?
— Меня… — голос сорвался, — …меня отравили. Моего сына тоже. Муж. Он ушёл. Пожалуйста… адрес…
Я продиктовала его, задыхаясь, будто пробежала марафон. Телефон выпал из руки, но связь не оборвалась. Я слышала, как оператор продолжает говорить, задавать вопросы, удерживать меня здесь, в реальности.
И именно в этот момент — щелчок замка.
Входная дверь медленно открылась.
Я замерла.
Шаги. Осторожные. Узнаваемые.
Джулиан вернулся.
— …оставайтесь на линии, — доносилось из телефона.
Я прижала Эвана к себе и закрыла ему рот ладонью, чтобы он не издал ни звука. В коридоре заскрипела половица. Тень снова легла на ковёр.
— Странно… — пробормотал Джулиан. — Слишком тихо.
Я закрыла глаза.
И в этот раз — я больше не собиралась притворяться.
Я услышала, как он сделал ещё шаг. Потом ещё один. Его дыхание было ровным — слишком спокойным для человека, который только что пытался убить собственную семью.
— Алло? — тихо позвал он. — Вы уже…?
Я не ответила.
Телефон лежал у меня под ладонью, экран был прижат к ковру, но я чувствовала слабую вибрацию — оператор всё ещё был на линии. Я почти физически ощущала эту тонкую ниточку, связывающую нас с внешним миром. Единственное, что нас спасало.
Джулиан наклонился. Я почувствовала запах его одеколона — тот самый, который я когда-то подарила ему на годовщину. В этот момент меня накрыло жуткое, почти болезненное осознание: я совсем его не знала.
— Странно… — повторил он уже ближе. — Обычно препарат действует быстрее.
Он коснулся моей руки.
Я не выдержала. Тело отреагировало раньше разума — я резко вдохнула. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно.
Он замер.
— Ты… — его голос стал другим. Острым. Настороженным. — Ты дышишь.
В следующую секунду я открыла глаза.
— УБЕРИ ОТ НЕГО РУКИ, — прохрипела я и изо всех сил ударила его локтем.
Удар вышел слабым, неловким, но неожиданным. Он отшатнулся, выругался, споткнулся о край ковра. Я воспользовалась этим мгновением, приподнялась на колени и заслонила собой Эвана.
— Мам… — прошептал он, цепляясь за мою футболку.
— Всё хорошо, — сказала я, хотя сама едва держалась. — Смотри на меня.
Джулиан выпрямился. Его лицо было перекошено — не от злости, нет. От раздражения. Как будто что-то пошло не по плану, и это его бесило.
— Ты всё испортила, — сказал он спокойно. — Я же всё рассчитал.
— Ты отравил нас, — прошептала я. — Ты… хотел, чтобы мы умерли.
Он пожал плечами.
— Не драматизируй. Это был самый безболезненный вариант. Ты даже не представляешь, как сложно было найти правильную дозировку для ребёнка.
Меня вывернуло от этих слов.
— Ты чудовище.
Он усмехнулся.
— Нет. Я просто устал. Устал притворяться, играть роль заботливого мужа и отца. Устал жить не своей жизнью.
Он сделал шаг ко мне.
Я закричала — не громко, но отчаянно:
— ПОЛИЦИЯ УЖЕ В ПУТИ!
Он замер. На долю секунды — настоящая паника мелькнула в его глазах.
— Ты врёшь.
Я подняла телефон, экран всё ещё светился.
— Они всё слышали.
Он бросился ко мне. Слишком резко. Слишком поздно.
Раздался громкий стук в дверь.
— ПОЛИЦИЯ! ОТКРОЙТЕ!
Джулиан остановился как вкопанный. Его лицо побледнело. Он огляделся, словно искал выход, но знал — его нет.
Я прижала Эвана к себе, когда в дверь ударили снова, уже сильнее.
— ОТКРОЙТЕ НЕМЕДЛЕННО!
Он медленно опустил руки. Потом тихо рассмеялся.
— Значит… вот так.
Дверь выбили.
Комната наполнилась людьми, голосами, светом фонарей. Меня окружили, кто-то опустился рядом, проверил пульс Эвана. Нас укрыли одеялом. Кто-то говорил со мной, но слова проходили сквозь, будто через воду.
Я видела только одно: как Джулиана уводят, как он на мгновение оборачивается.
И в его взгляде не было раскаяния.
Только пустота.
Уже в машине скорой помощи, когда сирена выла над ночным городом, Эван с трудом приподнял голову и прошептал:
— Мам… папа нас больше не обидит?
Я прижала лоб к его лбу, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу.
— Никогда, — сказала я. — Я тебе обещаю.
И впервые за весь тот вечер я действительно поверила своим словам.
Сирена выла так громко, будто хотела перекричать всё произошедшее. Я держала Эвана за руку и боялась отпустить хоть на секунду — словно если разожму пальцы, он снова может исчезнуть, утонуть в том липком сне.
— Смотрите на меня, — повторял фельдшер, светя фонариком мне в глаза. — Не закрывайте глаза. Как вас зовут?
Я назвала имя. С трудом. Язык был чужим, тяжёлым.
— А мужа? — спросил он уже тише.
Я сглотнула.
— Бывшего, — сказала я. — Его зовут Джулиан.
Слово «бывший» прозвучало странно, но в нём была правда. Даже если формально всё ещё нет — внутри он перестал существовать.
Эвана увезли первым. Когда носилки выкатывали из машины, я на секунду потеряла его из виду — и меня накрыла волна паники, такая сильная, что я закричала. Настоящим, рвущимся из груди криком. Медсестра тут же взяла меня за плечи.
— Он рядом. С ним всё будет хорошо. Вы спасли его.
Эти слова не сразу дошли. Я спасла. Не «нам повезло». Не «успели». А именно — я.
В приёмном покое больницы было слишком ярко. Слишком много людей. Вопросы сыпались один за другим:
— Что вы ели?
— Когда начались симптомы?
— Были ли раньше обмороки?
Я отвечала автоматически, как будто это происходило не со мной. Всё внутри будто заморозилось.
Через какое-то время — я не знаю, сколько прошло: час или целая жизнь — ко мне подошёл полицейский. Молодой, с усталым лицом.
— Миссис… — он посмотрел в планшет. — Мы задержали вашего мужа. Он пытался покинуть город. В его машине мы нашли… — он замялся, — …вещи, которые подтверждают умысел. И переписку.
Я закрыла глаза.
— С женщиной? — спросила я.
Он кивнул.
— Да. Она тоже установлена. Мы уже работаем над её задержанием.
Почему-то это не принесло облегчения. Не было злорадства. Не было даже злости. Только пустота и одно-единственное чувство — усталость.
— Он говорил… — мой голос дрогнул, — …что всё будет выглядеть как несчастный случай.
Полицейский посмотрел на меня внимательно.
— Если бы вы не притворились… — он не договорил. — Вы сделали невероятное.
Когда меня наконец пустили к Эвану, он спал. Настоящим, глубоким сном. Аппараты тихо пищали, подтверждая, что он жив. Я села рядом, положила голову на край кровати и впервые за эту ночь позволила себе заплакать.
Тихо. Беззвучно. Чтобы не разбудить его.
Я плакала не только от ужаса. Я плакала по всем годам, которые прожила рядом с человеком, способным шептать «наконец я свободен», глядя на умирающих жену и ребёнка. По всем мелочам, которые я списывала на усталость, характер, стресс. По себе — той, прежней, наивной.
Эван пошевелился.
— Мам?.. — сонно прошептал он.
— Я здесь, — сразу ответила я, сжимая его ладонь. — Я никуда не уйду.
Он открыл глаза и долго смотрел на меня, будто проверял — настоящая ли я.
— Он больше не придёт? — спросил он тихо.
Я вдохнула глубже. Это был самый важный вопрос.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Он больше никогда не сможет к нам приблизиться.
Эван кивнул. Потом вдруг прижался ко мне и прошептал:
— Я знал… что ты проснёшься. Я ждал.
В этот момент что-то внутри меня окончательно встало на место. Не сломалось — наоборот, собралось.
Я поняла: та женщина, которой я была до того вечера, умерла на ковре в гостиной.
А та, что сидела сейчас рядом с больничной койкой, держала сына за руку и смотрела в завтрашний день без Джулиана, — выжила.
И больше никогда не позволит никому назвать её жизнь — удобным планом.
